Бедный Стивен. Это единственное, о чем я думаю. Его жертвы уже нет с ним. Он оставил ее где-то в доме. Сейчас он стоит на коленях перед картиной, которая занимает одну из стен особняка на нижнем этаже. Оттуда он меня не видит, но и я не вижу картины, на которую он смотрит. Однако его плач, выражение страдания на его лице дают понять, что она слишком много значит для него. Завершив свою молитву, он поднимается с пола, вытирает щеки рукой и резко поворачивается в мою сторону.

Он стоит в свете комнаты, я – в полумраке коридора. В какой-то момент мне кажется, что он меня видит, что он смотрит мне прямо в глаза, но затем я понимаю, что это не так. Взгляд его потерян, будто он погружен в транс, будто какое-то воспоминание захватило его душу. И он начинает идти в мою сторону, я тут же прислоняюсь к одному из шкафов в коридоре. Он проходит мимо, не останавливаясь и даже не замечая моего присутствия.

После него в воздухе остается зловонный след мускуса, который впечатывается в мою память: запах земли, зелени, сухих листьев и хлороформа. Я смотрю, как он безжизненно удаляется в темноту коридора. Я непрестанно думаю о том, сколько же ему пришлось выстрадать перед тем, как оказаться здесь. О том, как он поддался на уговоры «Семерки», ухватившись за чудовищную, бессмысленную идею, повлекшую последствия, пагубные как для него, так и для других. Сколько смертей на твоих руках, Стивен?

Я прохожу в комнату, откуда он только что вышел, чтобы посмотреть на картину, которая столь потрясла его. Теперь, когда я вижу ее, понимаю все: передо мной в роскошной раме из состаренного дерева висит копия – или то, что очень похоже на копию – «Атропы» Гойи. На картине изображены мойры – богини, прядущие нить человеческих судеб. Я узнаю ее в ту же секунду. За годы поисков я узнал, что у «Семерки» какая-то зловещая зацикленность на судьбах людей и образах мойр. В черных и сероватых тонах в центре картины на коленях стоит человек с завязанными за спиной руками. За ним в ритуальных позах находятся три мойры: справа Атропос, держащая ножницы, которыми она разрезает нить жизни; Клото – слева, прядущая эту нить и держащая новорожденного младенца; и Лахесис, смотрящая в линзу и определяющая длину нити. Теперь я понимаю, почему Стивен упал на колени перед этим образом. Он передавал мрачное ощущение беспомощности перед лицом судьбы. Во мраке картины звучала невозможность для этого человека самому определять свою жизнь и решать, сколько будет виться его нить, все это оставалось на милость трех ведьм. Я знаю, точно так же Стивен стоял перед «Семеркой», в полной власти их решений. Но скоро это прекратится.

Я вдруг понимаю, что стою в том самом пустом кабинете, который видел снаружи. На деревянном столе лежит толстая книга в кожаном переплете. Я подхожу ближе и вижу: на обложке черными чернилами нарисована звездочка с девятью концами. Такая же, как на записке Аманды. Я открываю книгу. Взрыв адреналина сотрясает все мое тело. Страница за страницей, нескончаемый рукописный список имен и дат. На первой странице я насчитываю более ста. Одно за другим я читаю имена в этом списке смерти: все они женские. Первая дата – март 1996 года. И только через пятнадцать полностью исписанных страниц я нахожу дату последней записи: «Дженифер Траузе, декабрь 2013».

Окинув страницы быстрым взглядом, я понимаю, что за некоторые годы записей почти нет: 2001-й – одно имя, 2010-й – четыре, в то время как в другие годы, похоже, была настоящая бойня: 1999-й – около двухсот имен, 2005-й – более трехсот. Некоторые имена написаны на других языках: испанском (Marta Dнaz, Laura Lуpez, Marta Gutiеrrez), итальянском (Bianca Gazzani, Francesca Ricci, Giulia Moretti) и даже китайском. От мысли, что эти ублюдки убили более тысячи женщин, выворачивает желудок. Меня охватывает неудержимое чувство отвращения к ним. Сегодня они должны умереть.

Я выпрямляюсь и перелистываю к первым страницам. Во мне больше страха, чем надежды. Я бы хотел ошибаться. Прочитав первые пятнадцать имен, я вдруг чувствую, как падаю с небоскреба, а желудок поднимается к груди. Вот оно, среди других записей с той же датой ее имя: «Аманда Маслоу, июнь 1996».

– Это еще что такое, Аманда?

– Ничего, мама. Пожалуйста, отдай, – ответила Аманда, пытаясь вырвать записку из рук матери.

– Стой смирно, Аманда! – прикрикнула Кейт.

Продолжая идти к дому, она прочитала вслух, словно не понимая написанного: «Аманда Маслоу, июнь 1996».

– Разве это твой почерк? Мне казалось, у тебя другой.

– Мама, отдай мне.

– С чего ты так разволновалась? Это просто записка. Ах вот оно что… Это письмо от какого-то мальчика?

– Нет, мам, не от мальчика. Отдай.

Кейт перевернула листок, даже не представляя, что она там обнаружит: та же самая девятиконечная звезда, которую она только что закрыла одеялом на стене в сарае. Увидев ее, Кейт застыла на месте.

Аманда закричала:

– Мама, пожалуйста!

Сама не понимая зачем, Кейт повернулась на сто восемьдесят градусов и, не взглянув на дочь, направилась в сарай с запиской в руках. Она сбросила одеяло, которым закрыла знак. Кейт завороженно смотрела на стену, полагая, что здесь должна быть какая-то ошибка, и снова посмотрела на звездочку на записке. Они были одинаковые, абсолютно идентичные в своей безупречности и непостижимом отсутствии человеческой оплошности. Пораженная до глубины души, она уронила листок на землю. Еще несколько секунд она смотрела на него, не слыша пустых объяснений Аманды.