— Помилуйте, Пруденс, — вырвалось у него искреннее, — это был самый целомудренный поцелуй в моей жизни.

Она покосилась на него с осуждением.

— И с чего это вы вдруг церемонии решили развести?..

Он засмеялся, громко и с облегчением, а потом его сердце совершило кульбит и зависло верхом вниз, потому что ладонь на лацкане потянула Рауля к себе, вовлекая в новый поцелуй.

Он пах полынью и соленой горечью маслин, звучал прерывистым тяжелым дыханием и совсем уж далеким пением птиц, ощущался плотностью корсета на ее талии и мягких волос под ладонью, он был настолько земным, настоящим, необратимым, влажным и теплым, что время потеряло всякий смысл.

— Пруденс, — прошептал Рауль, прижимая ее к себе, кутая в свои объятия, как в ту самую шаль, которая когда-то согревала его, — моя прекрасная Пруденс. Что бы я делал здесь без вас — наверное, действительно бы спятил.

— Как по мне, вы совершенно точно спятили, — ворчливо отозвалась она, позволив им обоим довольно долгое, крепкое и спасительное объятие. А потом решительно вырвалась, встала, отряхивая крошки с юбок.

Пруденс словно заново обрастала броней, пряча недавнюю трепетность. Эту крепость несколькими поцелуями не взять, снова убедился Рауль, осада предстоит долгая и изнурительная.

— Вы куда-то спешите? — огорченно уточнил он. Ему было невероятно хорошо на этом валуне и совершенно не хотелось его покидать.

— Достаточно глупостей на сегодня, — строго сказала Пруденс, обернулась к махине замка наверху, потом к маслянистому блеску болота внизу. И призналась негромко: — Меня вот какая мысль тревожит, ваша светлость. Если все здесь зависит от крови Флери, то что будет, если мы капнем ее в болото?

— Зачем? — оторопел Рауль. Он так хорошо забыл о всех пугающих загадках замка, а эта безжалостная женщина снова о них талдычит!

— Потому что Кристин блуждала по болотам, написал Люка, но не разговаривала с ним. Что же, со своим потомком эта дама наверняка станет посговорчивее.

Как оказалось совсем скоро, вот что стало самой большой глупостью, а вовсе не невинные поцелуи под открытым небом.

Маргарет быстро шагала к болотам, даже не оглядываясь на Рауля позади себя. Уж лучше бешеные кувшинки, чем чрезмерное замешательство, смущавшее ее едва не до слез. Это все разговоры о монастыре виноваты, а не ее постыдная слабость!

Невозможно было представить себе графа Флери, с его ресницами и локонами, с его изяществом и красотой, заточенного в безрадостной келье. Это стало бы преступлением против всего прекрасного в этом мире, и она ни за что не допустит, чтобы такое преступление свершилось.

Рауль создан для того, чтобы порхать по салонам, купаться в роскоши и не заботиться ни о чем другом, кроме роскоши своих жилетов. И Маргарет не даст ему оступиться по дороге к хорошей, приятной жизни. Понятно, что служба у Лафона не подходит этому человеку, он будет там совершенно несчастлив, но для начала сойдет. А там она подберет для него что-то получше, дайте только время, чтобы оглядеться и примериться.

Но сначала ей нужно постараться вернуть себе хладнокровие. Невозможно так распускаться из-за… разных неприличностей. Как банально, как мелко… как невозможно! Глубокая досада на саму себя вила гнездо где-то в животе: Маргарет, Маргарет, посмотри, как ты распустилась. Поддалась минутной слабости, как глупая горничная, и с кем! С вчерашним женихом Пеппы! Для женщины твоих лет и положения это совершенно недопустимая оплошность.

Жгучий стыд щипал ее щеки: не столько из-за поцелуев, сколько из-за предательского тепла, разлившегося по всему телу. Впрочем, из-за поцелуев тоже — что это было? Как это было! На несколько долгих минут ей даже показалось, будто в грудь ударило ядро от пушки — втихую, без гула и дыма, но так же разрушительно. Рухнула сама суть Маргарет Ортанс Пруденс Робинсон — женщины, которую в последний раз обнимали в далеком детстве, когда еще мама была жива. И сейчас она все еще была оглушена и частично ослеплена, двигаясь механически, как покойная Глэдис Дюран.

Из кустов послышался треск, громкое восклицание, а потом оттуда выкатился алхимик Бартелеми Леру с очередным мешком, на этот раз не рыпающимся.

— Ваша светлость, — вытаращил он глаза, — госпожа Пруденс! Эти болота, — тут он от души пнул свой мешок, — совершенно невыносимы. Я принес с собой целую бутыль щелочи, чтобы растворить всякое опасное, а они сегодня тихие-тихие, как назло!

— Доброе утро, Бартелеми, — светским голосом приветствовал его Рауль. — Вижу, вы тоже решили пропустить завтрак.

— Ваши сестры, — буркнул мальчишка, — особенно старшая. Вы уж простите, дорогой граф, но она редкостная мегера.

— Не думаю, что подобные эпитеты допустимы по отношению к хозяйке, раскрывшей перед вами свои двери, — раздалось в ответ высокомерное.

Бартелеми смешался, пнул еще раз мешок и спросил смиренно:

— А вы? Прогуливаетесь?

— Прогуливаемся, — все еще холодно согласился Рауль, нагнал Маргарет и подхватил ее за локоток. — Сюда, Пруденс, вон там проложена тропинка.