Когда-то ему понадобилось девять месяцев, чтобы избавиться от жабр. Сколько же ему понадобиться, чтобы вырвать из души совесть — вредный привой Высокой Теории Прививания?

Горячий воздух окатывает тело. Предплечья целуют инъекторы, вгоняя в кровь органику, которой предстоит достроить ту мелочь, что не успела воссоздать нуль-пространственная матка.

Почему же так больно?

— Не двигайтесь, — скрипит бездушный робот-хирург. — Процедура комплементации еще не завершена. Восстановлено восемьдесят семь процентов калибровочного объема. Восстановлено восемьдесят восемь процентов…

— Заткнись! — хочется крикнуть педантичной машине, но не удается издать ни единого звука.

— Восстановлено девяносто процентов калибровочного объема…

Он поднимает правую руку, с усилием преодолевая тянущиеся за ней волоски псевдоэпителия. Прозрачные трубочки истончаются и лопаются. Пальцы и ладонь покрыты шевелящейся бахромой, сквозь которую проглядывают перевитые сосудами обнаженные мышцы.

— Девяносто один процент…

Неимоверно хочется закричать, чтобы скрипучая жестянка все-таки заткнулась, — до спазма в глотке, до боли в легких, когда воздух уже набран до упора, когда голосовые связки уже изготовились отмодулировать могучий поток ярости и ненависти, но… Он касается кончиками пальцев лица, ощупывает…

Он не может кричать, потому что у него нет рта.

— Сто процентов калибровочного объема. Комплементация завершена успешно. Ошибки сборки — в пределах допустимых. Рекомендуется комплекс стандартных процедур.

Смачно чпокает пленка псевдоэпителия, выпуская тело из своих объятий. Он садится и встречается взглядом с собственным двойником — калибровочный болван моргает глазами и пускает слюни. Лицо абсолютного дебила. Кусок мяса. Ходячий образец.

— Парсифаль, зайди ко мне, — щелчок интеркома.

Вандерер ждать не любит. Любит… Есть ли во вселенной — от Стены до Великого Аттрактора — хоть что-то, что может полюбить эта глыба покрытого изморозью мрамора? Раз за разом все глубже окунаться в кровавую баню Флакша? Разглядывать раздавленное вдрызг тело — последствие инерционной нуль-транспортировки? А какая еще может быть нуль-транспортировка, когда вырываешься за пределы реализованной модели одномерной плоскости?

Он хихикает. Образ Вандерера, изучающего лягушку, попавшую под гусеницу танка, кажется ему забавным. Хочется отмочить чего-то этакого, учитывая, что он под постоянным наблюдением недремлющего ока.

Вот, например, так. Он шагает к пускающему слюнявые пузыри болвану, расстегивает ремни, освобождает руки и складывает их на чреслах, где те поначалу покоятся неподвижно — ужасно огромные, нелепые, более подходящие какому-нибудь землекопу, нежели молекулярному хирургу, но затем пальцы вздрагивают, оживают, теребят плоть и принимаются за столь привычное у болванов дело.

— Развлекаешься? — сухо вопрошает Вандерер, не поворачивая головы. Он сидит в излюбленной позе — перед экраном с огромной кровавой каплей Флакша, заложив ногу на ногу, одной рукой теребя башку молодого копхунда, а другой барабаня по подлокотнику бравурный маршик.

Копхунд поворачивает голову, приоткрывает круглый золотистый глаз. Оттягивает губу, обнажая клыки.

— Стало жалко себя. Должно и ему развлечься. Быть образцом для подражания — нелегкое занятие, — короткий смешок. Подленький и пугливенький. Каким и должен обладать молекулярный хирург, загубивший свою жизнь несанкционированными экспериментами на людях. — Может, Exzellenz, соорудить им бабенок побезмозглистей? Или мальчиков… — словно раздумывая пробормотал себе под нос.

Багровый отсвет колоссального сооружения заливает террасу. Чудовищная геометрия Флакша корежит и рвет пространство, словно тупой резец безжалостно полосует еще живое тело, и из рваных ран брызжут кровавые фонтаны.

— Отсюда он похож на сердце, вырванное из груди, — внезапно говорит Вандерер таким тоном, что мороз продирает от макушки до пяток. — Дансельрех питает его новыми порциями проклятых душ, а Блошланг раз за разом впрыскивает их туда, где должно находиться тело. Раз за разом, раз за разом… — Вандерер отрывает руку от подлокотника, сжимает и разжимает пальцы. — Не находишь?

Тварь продолжает коситься золотистым глазом, который постепенно наполняется коричневой мутью. Нитка слюны стекает из уголка пасти.

— А если это и есть сердце? Сердце вселенной? Переполненное созревающими душами, которые мы по неведению своему и гордыни принимаем за нечто несовершенное, стоящее гораздо ниже нас, а? — лысая голова тоже слегка поворачивается, обращая к собеседнику мутно-золотистый глаз и уголок рта.

— Спросите у теологов, Exzellenz, я всего лишь скромный молекулярный хирург, по совместительству — личный врач вашего специалиста по спрямлению исторических путей.

— Нет. Ты — не врач, а он — не специалист, — появляется совершенно жуткая уверенность, что сейчас в тишине оглушительно хрустнут, разъединяясь, позвонки, и Вандерер окончательно развернет голову на сто восемьдесят градусов, чтобы уставиться гипнотизирующим взглядом удава Каа на подопечного бандерлога.