Эй вы, бездельники, кончай базарить, дел невпроворот!

Нет, сегодня не выйдет, сегодня деловой визит. Сорочку погладить, щетину второй раз на день прополоть. Башмаки млечные на копытца… зря ты раскудахталась, хозяюшка, для тебя же и стараюсь. Вечер ответственный, не до игрищ… говорю же -- деловой… никаких, значит, пташечек, никаких тебе вольностей, скукотища, жалко меня, верно говорю? Будь паинькой, смотри за цыплятками, а я -- в бой.

Рано или поздно одна из них задерживается у тебя надолго, навсегда, и не в заоблачных делах причина этого. Как раз наоборот. Как раз в заоблачном она, возможно, страус форменный; но ты уже понимаешь, что лишь поначалу, в самых первых твоих восхождениях (ты ещё не готов к вертикали и без особых эмоций дышишь высотой, ты даже не поднялся -- снизошёл, позволив высоте приблизиться; ты думаешь, что полёт -- это навек, а подружка твоя -- одна из многих ждущих тебя на Магистрали; ты естественен, как камень, брошенный в солнце) -- только при первых взлётах по-настоящему доступны небеса. Поздно выискивать летунью, с которой -- в связке навек: сразу надо было, пока воздух держал и света глазам хватало. Никто не может извиниться перед Вседержителем и с легкой душой повернуть вспять, к исходному раскладу. Его вначале заставят расплатиться за бездарно проигранную партию.

Ну и что? В моей курочке есть своё неброское обаяние. Назовем её, для нейтральности, чайкой. Чайка по имени… но что-то не туда меня заносит. До чего крикливый народ чайки эти! Не могу видеть их воспалённые глупые глаза. Галдёж, истерические всхлипы на рассвете. Как спалось, ласточка, уточка, страусёнок. Где же твой стратосферный инверсный шлейф. Да, неплохо бы слетать куда-нибудь. В "Белых ночах", говорят, мебельный отдел открыли, вняли чаяниям масс. Называется -- всё для яйцекладущих. После ворот новых и пристройки возьмёмся за птичий двор с оранжереей, сауной, гаражом подземным, -- транспортный вопрос начнём поднимать. Было бы здоровье, остальное приложится. Всё что нужно сделаем. Зал зеркальный, насест в розовых тонах…

Пускай радуются, кудахчут себе, нехай клювы оттачивают.

Ну, Митяй, и пташка у тебя, диаволица, я к ней с лицевой стороны на выстрел не подползу, боюсь. Заклюёт. И моя старуха с неё пример берет, долото растит калёное, -- знаю, уже испробовал. Больно, а куда денешься?

Какие, к чёрту, небеса? Не до небес ни им, ни нам. Они, позабыв летать, лепят сообща лабиринт, длинный тягучий путь в никуда. Подчиняясь таинственным инстинктам, стучатся в гулкую земную грудь. Их теперь упрашивать надо, но все равно не могут они, раздавшиеся вширь, в глубину глядящие. В недра. Там, в тиши и немоте, что-то страшное и недоступное затевается, игры колдовские, всеобъятный пристрастный суд, там кипит варево и вершинами вниз вгрызаются в камень диковинные дерева. Они, подруги наши боевые, как-то одинаково теперь выглядят, словно маски надели, словно маски те на-гора выдает суровый куриный идол, общий для всех для них. Снова птицы в стаи собираются: которая из них -- моя птица счастья? Эта? Прикипев к телефонам, ведут они таинственные переговоры о сущем и кодируют свои загадочные замыслы непереводимым кудахтаньем. Такие величественные, бесчувственные, тоскующие по небу, но уже не сознающие этого. Протяжно по утрам кричащие, беспокойством исходящие над хозяйской властностью своей. Из-за зёрен, петушков да места за изгородью окончательно спятившие. Повязанные тайным единством, но ради лишних крох в дым расплевавшиеся друг с дружкой.

Никак не могу постичь: зачем им олений мех и океанские кораллы? Полжизни я положил на всевозможную чепуху. Дай мне минуту покоя. То ли на чепуху я полжизни положил, то ли в раж она вошла: посмотри вокруг, никто такого не носит! что ты, это у всех есть! У всех все есть, одна я… У всех нормальные, один ты…

И правда: один я. Книг не читаю и песен не пою; всем озабочен, плеч не распрямить; нет мне чудесного мига долгие годы подряд. Словно покинула меня вследствие бесконечных этих треволнений приданная мне бессмертная душа.

Была она, крылатая! Незаметно, забыв предупредить, ушла или переметнулась к другому. Унеслась, сбежала, оставив крест на стене да пыльные слайды -- свидетельства угасших озарений. Воспоминания, мутные тени былого сияния, несовместимы с озарениями; природа озарения противоположна природе воспоминания; стартуешь вдоль путеводной нити, намеченной в небе молодыми светилами, а затем, скатившись в какой-нибудь ехидный овражек и набив шишек, начинаешь смотреть только вниз, под ноги. Смело шагаешь по жизни, все безнадёжнее удаляясь от ее истоков, и лишь в редких снах, хрупких, как осенние промёрзшие лужицы, вопреки себе самому продолжаешь летать.

Минуло время. Странно и вдруг переменилось всё. Полёт можно было заработать трудом великим, но радости в нем уже не было. Росло число вдовых ведьм. Исчезали знакомые и соседи. Никто не понимал происходящего. "Василий пропал, вновь у нас потеря, редеют ряды. Глянь, Василиса свободу обрела, сияет, хвост распустила, мегера… тише, мигнёт -- тоже пропадёшь!" Разрешалось уйти куда глаза глядят, отказавшись от имущества и права возврата, и поначалу никто особо не тревожился. Никто не пытался разыскивать сбежавших. А что, плюнуть и пропасть навек! Не для разглашения: Гришка свалил в Тихие Леса, пчёл там разводит, медком медведей закармливает…

Когда не осталось никого из стариков, -- они все канули в безвестность, их следы на песке безжалостно затоптали птичьи лапки, -- пришел наш черёд.

Всё, Митяй, откуковала своё жизнь, сосчитала дела и смолкла, потеряв к нам интерес. Хмельное покаяние, глоток из фляги перед разведкой боем. Скоро рванём навстречу тьме и узнаем, наконец, что же там, за пределами -- или вернёмся со щитом, если пули мимо просвистят. Спешить незачем, спешить уже некуда.

Как думаешь, Митяй, отчего нелады у нас с ними? Может, сами мы и виноваты? Нужно было их тогда, по молодости, к полёту принуждать, плетью выгонять на рассвете, выталкивать босиком на снег и росу: хочешь не хочешь, а не ленись, милая! лети! Лети над нами, безобразными, неси надежду на кончиках крыльев…

В сезон ненастья и тьмы обрушился на мир чёрный ревущий вихрь. Прогарцевал над Пуповинами и много бед наделал. Сломал он что-то в жутком, уводящем в граниты и базальт великом лабиринте, обнажил адово пламя и склепы. Открылось нам: хищны наши симбионты, наши небесные пастыри. Доказательства сего прискорбного факта хранятся в музее новейшей истории; ничего удивительного в том, что музей этот перестали посещать.

Крылатые ведьмы, паразитируя на обитателях завоёванных планет, проводили над ними тайные эксперименты и хранили свои замыслы за семью замками. Никто так и не узнал, как общались между собой пришельцы: словами ли птичьими, интонациями или мимикой; необходимо признать, что их коммуникационные способности оказались чрезвычайно эффективными. Сообща старались они изменить генотип покоренных и, в конце концов, превращали их в себе подобных существ: в слабовольных, внушаемых, видящих нежные сны вертикальных двулапых уродцев.