Ник небрежно кивнул головой и изобразил плечами брезгливость, мол, сперва выпьем-откушаем, а потом уже и решим — стоит ли в этой книжке расписываться.

Мебель в ресторанном зале оказалась неожиданно европейской — хлипкие столы и стулья на вычурно изогнутых ножках.

И меню было под стать мебели: мидии, лягушачьи лапки, карпаччо, креветки с омарами, гусиная печёнка в трюфелях, испанская паэлья, прочие аналогичные разносолы. Ну, и солидная коллекция вин: местные австрийские, французские, испанские, итальянские, калифорнийские…

Айна, не задумываясь, сделала заказ — абсолютно нескромный и помпезный.

Ник незаметно огляделся по сторонам.

Заняты были три четверти столиков, в основном, парами: дама с оголёнными плечами, при ней офицер в парадной форме, хотя и штатские попадались — в смокингах и фраках. Судя по всему, этот ресторан пользовался у местной элиты успехом, несмотря на красный цвет фасада.

На сцене что-то наигрывали на балалайках и ложках дюжие парни в белых рубахах, расшитых разноцветными петушками, после них дородная тётушка старательно исполняла русские народные песни. Публика вяло хлопала в ладоши, уделяя своё внимание, в основном, кухонным изыскам и дорогим винам.

Неожиданно появился достаточно пухлый католический монах, пошёл от столика к столику, тряся кружкой для сбора пожертвований.

Когда служитель церкви подошёл к их столику, Ник протянул просителю достаточно крупную швейцарскую купюру. Монах незамедлительно запихал ценную бумажку себе за пазуху и вальяжно поинтересовался:

— Верите ли вы в Бога, сударь мой? И какого вы вероисповедания?

— Скорее всего — верю, — подумав немного, ответил Ник. — По крайней мере, заповеди стараюсь соблюдать, по мере сил своих скудных. А по поводу вероисповедания — затрудняюсь вам ответить. К служителям культов всяких отношусь с недоверием. Предпочитаю с Богом лично общаться, вовсе без посредников.

— И где же это вы, сударь мой, общаетесь с Господом нашим? — всерьёз призадумался монах.

— Лучше всего — в горах получается, или на озере, а ещё — звёздной ночью с балкона высотного здания, тут главное, чтобы в полном одиночестве…

Про то, что перед тем общением желательно чего-нибудь горячительного принять, Ник, понятное дело, говорить не стал, вдруг не так поймёт монах? Донесёт ещё куда, в гестапо, например?

Через час в зале появился Аматов — дородный пожилой дядечка в белом летнем костюме. Дядечка выглядел презентабельно донельзя: рост — под метр девяносто, грузен и вальяжен — килограммов на сто сорок запросто потянет, чёрная кучерявая шевелюра, очки в платиновой оправе, на левом запястье — массивный золотой «Роллекс», на безымянном пальце правой руки — перстень с чёрным брильянтом. Такой вот «шеф» — из мультфильма про капитана Врунгеля.

Ник в приветственном небрежном жесте вскинул руку над головой.

«Шеф» так же небрежно ответил тщательно выверенным жестом: мол, вижу вас, но ужасно занят, извините, подойду потом, как освобожусь.

Проследовал, совершенно очевидно, за свой личный столик, уверенным жестом подозвал к себе метрдотеля, стал задавать вопросы, потребовал принести какие-то бумаги, зашуршал ими — с видом насквозь деловым.

«Понятное дело, — решил Ник. — Цену себе набивает или, как выразился бы друг Лёха, понты дешёвые колотит».

Кивнул Айне головой — давай, твой выход, драгоценная наша донна!

В эти годы в любом уважающем себя европейском ресторане на специальном подиуме стоял хороший рояль, и любой посетитель мог подойти к нему и лично исполнить — на радость остальной публике — что-нибудь по своему усмотрению.

«Серые массы во все времена ненавидели богему, но всегда стремились богемой прослыть» — Ника с этой философской сентенцией Гешка Банкин познакомил.

Айна, элегантно сверкнув своим немыслимым разрезом, поднялась со стула и, красиво покачивая стройными бёдрами, проследовала к сцене, где что-то негромко наигрывал старый скрипач-венгр, обладатель совершенно немыслимой, седой и лохматой гривы.

Девушка небрежно постучала старика по плечу сложенным японским веером, дождалась, когда он прекратит играть, протянула ему лист нотной бумаги, улыбаясь, произнесла несколько длинных, непривычно тягучих фраз.

«Неужели эта чертовка и на венгерском языке научилась шпарить?» — про себя восхитился Ник.

Венгр в первый момент посматривал на Айну с явной неприязнью, как и полагается смотреть на взбалмошных богатых дур, но вот его лицо подобрело и расплылось в широкой улыбке. Бросив ещё один взгляд на листок нотной бумаги, обладатель седой гривы согласно закивал головой.

Айна грациозно уселась за рояль, сбросила с ноги туфельку немыслимой красоты с десятисантиметровым каблучком-шпилькой, освобождённой ступнёй понажимала на латунную педаль, приноравливаясь к её ходу.

Скрипач вышел на самый край подиума и на идеальном немецком громко объявил:

— Уважаемые господа! Сейчас сеньора Анна, обладательница совершенно неземной красоты, прибывшая к нам из одной далёкой южной страны, исполнит старинную немецкую балладу «Февральское прозрение»!

Ник даже поморщился — могла бы и что-нибудь другое выбрать: слова-то были его собственные, музыку покойный Вырвиглаз написал, а неугомонный Банкин перевёл, смеха ради, на несколько иностранных языков. И вообще, это был абсолютно мужской романс, а не какая-то там «немецкая старинная баллада»! Впрочем, экзальтированная дамочка, тем более приехавшая из далёкой южной страны, может позволить себе всё, что только ей заблагорассудится.