Шрифт:
Счастливая от пережитого общения с Верочкой, я хочу понять: почему в эту ночь она дважды ко мне прорывалась? В ночь, когда я уснула, о Марусе плача… И я начинаю считать и досчитываю: это Верочкин сороковой день… А благодарила она меня за единственное, что я для нее сделала — за то, что я отпела ее… Значит, им это Там нужно…
«ВЕЩУНЬЯ»
У меня была подруга Раиса Мамаева, с которой я подружилась в тюрьме в 1937 году.
Ей посвящено несколько стихотворений, написанных мною прямо в памяти — ни карандаша, ни бумаги там не было. Мамаева была китаистка. Неверующая. Их обоих — с мужем ее, делавших революцию в Китае, осудили за то, что не так сделали как полагалось. Муж более не увидел света, а она попала в нашу камеру, где чувствовала себя, среди нас, названных контрреволюционерами — «не в своей тарелке». Но мое знание английского языка и внимание к ее трагической участи повернуло Мамаеву ко мне, и через 20 лет мы нашли друг друга.
Она продолжала быть неверующей. Работала председателем Союза ветеранов в своем районе. Мы виделись, дружили. Однажды она позвонила: — «Приходи, мне надо поговорить с тобой». И когда я пришла, — вот что я услыхала:
«Я шла с похорон очень ценного товарища, теперь таких мало. Горевала. И еще я была расстроена вестью, что мой внук — я его растила — стал пить. Я вызвала его для разговора и спешила домой. Уже подходила к дому. Вдруг, преграждая путь, протянулась ко мне из-за голых кустов худая рука старухи. За кустами стояла высокая старая женщина с удивительным иконописным лицом.
— Бабушка, — спросила я, — (она была явно старше меня) — почему ты тут просишь?
Тут же пусто, никого нет…
— А она мне ответила: «Тебя ждала, касатка…»
Ты знаешь, я не люблю такие шутки — никакой мистики! И вдруг… Ты подумай! Я сказала: — «Бабушка, помолись за новопреставленного раба Божия Василия!
Я это сказала!
А она, скрестив пальцы, подняла глаза, помолилась и ответила:
— Ему теперь — хорошо…
Я опасалась, что внук может прийти до меня — и уйти, и, положив ей в руку сколько-то денег, заспешила домой. Но старуха остановила меня — Никогда больше не поступай так с твоими близкими — это к добру не приведет! С ними надо совсем иначе!
Я поразилась: как она могла знать, что на днях я очень резко поступила с моими сыновьями узнав, что они сотворили на даче. Откуда — …, но мысль о внуке, может быть ждущим меня у двери перекрыла все и я бросилась к дому.
Он пришел через 2–3 минуты.
— Ваня! — сказала я, — ты шел по Пятой просеке* вслед за мной! Ты видел старуху?
Ты должен был ее видеть!
— Никакой старухи нигде не было! — ответил Ваня — Совершенно пустая улица!
Я строго поговорила с ним; обещал не пить — но что эти обещания! И после него позвонила тебе. А пока ты ехала, я зашла к соседям спросить их — видели ли они тут эту старуху. Они отвечали, что — да, давно уже живет поблизости, зовут ее «Вещунья»…
Но мы ее мало знаем, и назвали мне дальних соседей, которые с нею общаются. И ты представляешь, я, которая никогда не хожу по соседям — сходила к ним. Они отвечали:
— Да, Вещунья, ее так называли. Она предсказывала… Имя ее — Анастасия… Но почему Вы сегодня пришли о ней спрашивать? Она, ведь, уже года два как умерла!..
Ну, тут, знаешь, я уж совсем встала в тупик…
— Удивительная история, — сказала я, — но тебе она ещё удивительнее, чем мне…
Ты, ведь, не веришь в Тот Мир а я — верю.
[*] Название улицы в Марьиной Роще, в Москве.
«ВОСПОМИНАНИЯ О ПАТРИАРХЕ ТИХОНЕ
(1922- 23?)»
Тогда Патриарх Тихон находился в Донском монастыре (Москва) в не совсем понятном для его паствы положении, но в определенные часы дня. он выходил на прогулку по длинному возвышению над двором, — и верующих, приехавших увидеть его, он, обходил сверху — благословлял.
Вот и я с моим тогда десятилетним или одиннадцатилетним сыном поехала в Донской монастырь. Мы (москвичи) не знали как Патриарха кормят и кто мог старался что-нибудь привезти ему: годы в стране были нелегкие, после гражданской войны, революции и разрухи, начинался, должно быть НЭП (Новая Экономическая Политика, введенная после голода, Лениным). Потому я (после лет, когда я с сыном питалась подолгу сушеной картошкой — живые овощи были недостижимым лакомством) раздобыла где-то 400 грамм сахарного песку. А еще, не зная, как Патриарх там живет, есть ли у него иконы, я взяла с собой цветную, на картоне — см. 30х20, икону Божьей Матери с младенцем, за ее плечом была даль и, мелко — Голгофа, 3 креста, осиянные светом. Двор был полон народом.
Я передала икону вместе с мешочком сахару, радуясь его радости этой Иконе. Но… разочарование, огорчение! Мне вернули Икону. Но в одно мгновение огорчение стало — счастием! На обороте, на картоне было написано: БЛАГОСЛАВЛЯЮ.
Патриарх Тихон.
Сын Андрей тянул Икону к себе. Я прикладывалась, приложился за мной и сын. Он держал Икону, к нам шли люди и, один за другим, в очередь, люди прикладывались — под подписью, и смотрели на Икону Божьей Матери, которую держал мальчик с детской челкой русых волос, серыми большими глазами, правильными чертами и радостью на лице. Он был похож на Отрока Варфоломея (с картины Нестерова), которому было Видение Ангела в образе старца.
Икона эта была у меня цела до часа моего ареста в 1937 году.
8. VIII.90 г., Кясму, Эстония
«ЯВЛЕНИЕ»
И вот, наконец, — выходящее из рядов, чудо, коснувшееся нашей семьи: не прадедов и дедов — священников, а племянницы, родной дочери моего брата Андрея.
Она уже несколько лет болела раком, пережила операцию и, скрывая от матери диагноз, жила то дома, то в больнице.
Расставаясь с ней на лето в 1985 году, я сказала ей: