Шрифт:
Поп Андрон в это время успел подойти совершенно неслышно к самой лошади,— он шел босиком; остановившись перевести дух, старик услышал осторожный шепот, смех и поцелуи, которые доносились сейчас из-за забора, где под березами стояла беседка. Он узнал смех, своей дочери Марины и закипел гневом. В саду было темно, но сквозь просветы прясла можно было рассмотреть -что-то темное, шевелившееся в беседке.
Одним прыжком поп очутился в саду и потом в беседке.
— А, так ты вот как платишь за чужую хлеб-соль?! — кричал старик, медведем наседая на попятившегося перед ним молодого человека.
Завязалась отчаянная борьба, а через минуту поп Андрон сидел верхом на Федьке Ремянникове и молотил его своими кулачищами по чем попало. Поповна сначала прижалась в угол беседки и взвизгнула, а потом, как коза, перепрыгнула через боровшихся на полу и была такова: в саду мелькнула только ее тень.
— Отпусти, простоволосый черт! Эк насел! — взмолился, наконец, Ремянников, напрасно защищая свое лицо от поповских кулаков обеими руками.— Будет тебе, дьявол.
— Не пущу!!! — ревел старик, продолжая обрабатывать свою жертву.— У меня одна дочь-то, татарская твоя образина! Извел бы ты ее, пес, так куда я с ней?., а?.. Я там в фильки играю с заседателем, сном дела не знаю, а ты вон что придумал…
— Перестань, говорят. Я женюсь на твоей Марине!
— Ты… ты женишься на моей дочери?! Да кто ты таков есть человек?., а?.. Ну, говори, пропащая башка!
— Я при Евграфе Павлыче состою… место даст. Отпусти, говорят,— хрипел Федька, изнемогая под расходившимся ПОПОМ.
— Никогда этого не будет, чтобы я отдал свою Марину за катаевского прихвостня!.. Слышал? Ты в медвежатниках у Евграфа-то Павлыча и жену на медведя поведешь. Ах ты, дурак, дурак! Так узнай, что за Мариной давно Ключики записаны в консистории, сам владыко обещал мне жениха прислать Марине, потому место это наше родовое: я сам Ключики за покойной женой взял и теперь дочери передам. Для кого-нибудь копил добро-то! Федька, русским тебе языком говорю: выкинь дурь из своей пустой башки, да и девку не мути напрасно. Ну?..
— Отпусти, говорят, а насчет Марины, так еще ее надобно самое спросить.
— Маринкино дело впереди: и ее спросим, а теперь твой ответ. Говори, а то задушу. Не будешь мутить девку?
— Ну, не буду… Эк привязался!
— Побожись!
Федька немного было замялся, но поп не на шутку схватил его железными ручищами прямо за горло. Нечего делать, пришлось побожиться.
— Не тронешь девку? — спрашивал поп в последний раз.
— Ну тебя к черту и с девкой!
Поп слез со своего врага, сел на приступочек и заплакал.
— Ведь она у меня одна… как перст одна! — шептал старик, вытирая слезы рукавом рубахи.— Креста на тебе нет, на варнаке…
— И ты тоже хорош,— ворчал Федька, приводя в порядок расстроенный туалет,— давай по роже хлестать живого человека; вон как устряпал рожу-то.
— А ты поговори у меня, Федька, поговори еще! — ругался поп Андрон сквозь слезы.— Сам виноват. Зачем девку обманывал? Ежели я тебя еще застану с ней, так и башку отвинчу. Слышал?.
Через десять минут поп Андрон и Федька Ремянников входили в поповскую гостиную, как ни в чем не бывало. Появление избитого в кровь Ремянникова всполошило всех гостей не на шутку, но старик поп заявил во всеуслышание:
— Вот угораздило тебя, Федя, сзалиться с лошади… Вон рожу-то как искочевряжил… а?..
— В стреме запутался… с полверсты за лошадью тащился,— объяснил Ремянников, вытирая окровавленное лицо.— Испугалась она, ну и вышибла из седла.
— Мудрено что-то,— качал недоверчиво головой заседатель. — Не таковский ты человек, Федя, чтобы из седла вышибла лошадь…
— Бывает и на старуху проруха и на девушку бабий грех,— смеялся запрещенный попик в зеленом подряснике.
— Ну-ка, Федя, полечись,— предлагал поп Андрон, подводя избитого гостя к закуске.— Вот тут есть настойка на сорока травах, от сорока болезней. Весьма помогает.
Федька Ремянников был приземистый молодец лет двадцати пяти; он постоянно носил полосатый шелковый татарский бешмет, из-под которого выставлялся только ворот шелковой рубахи. Кудрявая русая голова Федьки крепко приросла к широким плечам; румяное и круглое лицо, едва опушенное небольшой бородкой, было красиво мужественной красотой, хотя нос был приплющенный и скулы выдавались. Федька смотрел всегда немного исподлобья и редко улыбался. Кривые ноги обличал-записного наездника; но всего замечательнее у этого молодца были руки: он свободно поднимал по десяти пудов каждой рукой. Евграф Павлыч любил Федьку за отчаянную удаль и всегда брал с собой на медвежью охоту; с рогатиной в руках Ремянников ходил на медведя один на один. Вообще это был настоящий богатырь, хотя старый поп Андрон и обломал его по-медвежьему, так что Федька теперь только переминал плечами; в спине и в боках у него точно были камни.
— Вот что: вы теперь поиграйте без меня,— предлагал поп Андрон, пропустив, стомаха ради, рюмочку сорокатравной.— Федя за меня сядет, а мне надо по хозяйству. Вон светать начинает.
— Хорошо, хорошо, ступай, куда тебе надо,— согласились гости.
Горбунья Анфиса успела подслушать, что происходило в беседке, а теперь смотрела в оконную щель. Когда Федька уселся играть с заседателем, а поп Андрон вышел из комнаты, она решила, что пора ехать восвояси. Занималось туманное летнее утро,и, того гляди, накроют — нехорошо, да и делать в Ключиках больше нечего. Гунька и Яша ждали горбунью в ста шагах от поповского дома, и скоро пара гнедых унесла всех троих из Ключиков.