Шрифт:
Наступила осень. В доме на Арбате в кабинете бронзовая настольная лампа, как прежде, разгоняла сумерки, создавала островок тепла и света, освещала страницы дневника. Сказано в те дни:
"Работать не могу — усталость, слабость и душевное беспокойство". И еще смятение чувств, история любви, которая случилась в эти дни. "Привычка анализировать дает знать себя, отравляет и в обычных чувствах".
На столе появляются романы А. Франса, легкие томики французской поэзии. И литература по банковскому делу: Веселовский согласился принять участие в создании нового банка.
Среди отрывков из писем Сенеки и сочинений Шопенгауэра появляется сообщение:
"В нашу квартиру залетело несколько пуль. Под крышей разорвалась шрапнель и пробила ее во многих местах". В доме на Арбате темно, окна заложены увесистыми пачками книг, полученными из типографии. Ученые труды должны защитить от полета шальных пуль. За бульваром, у Никитских ворот, пылает зарево пожара, перебегают люди в шинелях, слышится частый и сухой треск выстрелов. Где-то недалеко тяжелый грохот разрывов. Артиллерия бьет по Кремлю, но снаряды перелетают, взрываются в домах.
Установление нового строя начиналось с обысков. Впрочем, искали только оружие. Обыск в доме, где жил Веселовский, проводили солдаты и красногвардейцы-рабочие. Искали бестолково и кустарно. "Наши кустари революционных дел"
"Кустари" набирали силу. Пришлось признать, что разгон Учредительного собрания, как это узнали в Москве, прошел тихо и незаметно. Заметные изменения еще не начинались. Но частные банки были закрыты, и московские обыватели придумывали разнообразные "схемы" спасения хранившихся в банках денег и ценностей.
В "Окаянных днях" есть пронзительные слова:
"Наши дети и внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, — всю эту мощь, сложность, богатство, счастье..."
Для Веселовского старая "великодержавная" Россия по-прежнему была лишь
"видимостью европейского государства",
о чем вновь говорится в дневнике. Веселовский судил трезво.
Чтобы вернуть утраченную "мощь" и "потерянное "богатство", "защитники старого строя" готовы развязать "кровавый террор справа". Они признают только "тяжелые формы ликвидации существующего безумия".
Несмотря на уничтожающую критику, Веселовский порою был ближе к "революционной интеллигенции", чем к старинной дворянской России.
Дневник Веселовского вновь напоминает о повторяемости русской истории: тревожная закономерность. Она выведена в записях Ключевского в 1908 году:
"В нашем настоящем слишком много прошедшего; желательно было бы, чтобы вокруг нас было поменьше истории".
Получается, что все водовороты русской истории прежде всего смывают слабые островки культуры, но пробуждают к жизни мутные болотные низины.
Записи зимы 1918 года.
"При всей привычке и любви к труду — не могу работать. Сажусь за свои научные темы и неотвязно преследует мысль: это никому не нужно, бессмысленно, что быть может через неделю или через месяц я буду стерт с лица земли голодом или грабителем, что та же участь ждет мою семью".
"...У всех утрачена вера в себя и свои силы".
В те дни по Арбату от Брянского (Киевского) вокзала тянулась серая толпа. Солдаты в грязных шинелях с мешками-котомками за спиной, с кислым запахом дыма и махорки, в затертых шапках; у многих винтовки. Они уходили с фронта домой. Ленинское правительство объявило "социалистическое отечество в опасности", но — как сказано было в те дни резко и злорадно — армия разбежалась "догладывать кости, которые им бросила революция". Последнее наступление Германии Веселовский предсказал убедительно точно:
"Никаких сражений и сопротивления не будет, немцы займут столько, сколько найдут нужным".
Газетные сведения были крайне скудные; по разрозненным слухам получалось, что за неделю немцы прошли три четверти пути до Петрограда. Сбывались слова о
"крайней слабости патриотического чувства". "Самых различных чинов люди, несмотря на позор, не скрывают своей радости по поводу предстоящего прихода немцев".
Веселовский представил в дневнике своего рода социологический срез, различное отношение известных ему слоев общества к возможной германской оккупации. Оказалось, что
"средний торгово-промышленный класс" готов "пойти в плен к немцам" — жаждет порядка. Высшие слои, в том числе промышленные, колеблются: одни видят, что нельзя побороть большевиков своими силами, другие готовы бороться "из национальной чести и ясно осознанных последствий немецкого протектората". Дворяне, по крайней мере наиболее культурная их часть, не пойдут на бесчестье, даже если узнают о возвращении земли и имений.
Как поведут себя крестьяне, Веселовский не знал, а городские обыватели были готовы к любому исходу событий.