Действительность жестоко изменила эту счастливую картину. Современным Александром оказался Мольтке. По его собственному признанию, он так и не оправился после бурной сцены с кайзером в первую ночь войны. «Вдохновляющих слов», которые он должен был сказать своим командирам по телефону, он просто не знал, но даже если бы они у него и были, они не дошли бы до адресатов из-за плохой связи.

Ничто не доставляло немцам столько хлопот, когда они вступили на территорию противника, как связь. Бельгийцы перерезали телеграфные и телефонные провода, мощная радиостанция на Эйфелевой башне создавала такие помехи, что радиосообщения приходилось передавать по три или четыре раза, пока что-то удавалось разобрать. Единственная радиостанция штаба была так перегружена, что проходило от восьми до двенадцати часов, прежде чем их отправляли. Это было одно из «препятствий», которого германский генеральный штаб не запланировал, увлекшись легкостью, с какой обеспечивалась связь во время маневров.

Изощренные выходки сопротивлявшихся бельгийцев и опасение русского «парового катка», вламывавшегося через Восточную Пруссию, весьма беспокоили генеральный штаб. Начались трения. Культ субординации, развитый прусскими офицерами, больнее всего ударил по ним же самим и их союзникам. Генерал фон Штейн, заместитель начальника штаба, который считался умным, обходительным и трудолюбивым, характеризовался австрийским офицером связи при штабе как грубый, бестактный и спесивый человек. Полковник Бауэр из оперативного отдела ненавидел своего начальника, полковника Таппена, за его «язвительный тон» и «зазнайство» перед подчиненными. Офицеры жаловались, что Мольтке запретил шампанское в столовой, а порции за столом кайзера были такими маленькими, что после его обеда приходилось наедаться бутербродами.

С началом французского наступления в Лотарингии Мольтке стал сомневаться — следовало ли ему полностью полагаться на правое крыло, как советовал Шлиффен? Он и его штаб полагали, что французы переместят свои главные силы на левый фланг и окажут сопротивление правому крылу немцев. Так же упорно, как Ланрезак посылал разведчиков, чтобы обнаружить англичан, германский генеральный штаб искал свидетельств больших перемещений французских войск к западу от Мааса и до 17 августа ничего не обнаружил. Извечная проблема войны, состоявшая в том, что противник отказывался вести себя так, как ему следовало бы в своих лучших интересах, спутала немцев.

Из наступления в Лотарингии и отсутствия действий на западе немцы сделали вывод, что французы концентрируют свои главные силы для наступления через Лотарингию между Мецем и Вогезами, и задали себе вопрос, не следует ли им перестроить свою стратегию. Если это было направление главного наступления французов, не смогли бы немцы, перебросив силы на свой левый фланг, провести решающее сражение в Лотарингии до того, как правый фланг добьется этого обходным маневром? Не могли бы они устроить настоящие Канны, совершив двойной охват, который был все-таки у Шлиффена на уме? Обсуждением этой заманчивой перспективы и даже предварительным переносом центра тяжести на левый фланг и занимался генеральный штаб с 14 по 17 августа. 17-го немцы решили, что французы не проводят концентрации сил в Лотарингии, как казалось, и вернулись к первоначальному плану Шлиффена.

Но если верность учения хоть раз была поставлена под сомнение, ему нет истинной веры. С этого момента генеральный штаб не забыл о возможностях на левом фланге. Мысленно Мольтке был за альтернативную стратегию, зависящую от того, что сделает противник. Поразительная простота плана Шлиффена, заключавшаяся в сосредоточении главных усилий _на одном фланге, и твердая верность плану независимо от действий врага были нарушены. План, который казался таким безукоризненным на бумаге, лопнул под давлением неопределенностей и, прежде всего, эмоций войны. Лишив себя удобств заранее сформулированной стратегии, Мольтке начал мучиться от нерешительности, когда надо было принять решение. 16 августа принц Руппрехт срочно потребовал такого решения.

Он требовал разрешения контратаковать. Его штаб находился в Сент-Авольде, заштатном городишке, утонувшем во впадине на краю грязного угольного района Саара. На запад перед кронпринцем под голубым небом расстилалась удобная, слегка холмистая местность, не имевшая каких-либо значительных препятствий до самого Мозеля, а там, на горизонте, сверкал приз — Нанси, жемчужина Лотарингии.

Руппрехт утверждал, что поставленная перед ним задача — удержать на своем фронте как можно больше французских войск — будет выполнена лучшим образом, если он атакует, что было прямо противоположно стратегии «мешка». В течение трех дней, с 16 по 18 августа, шло обсуждение этого вопроса между штабом Руппрехта и генеральным штабом, к счастью, вся телефонная линия проходила по германской территории. Было ли французское наступление основным? Они не предпринимали ничего «серьезного» ни в Эльзасе, ни к западу от Мааса. Что бы это значило? Предположим, что французы откажутся двигаться дальше и не попадут в «мешок»? Если Руппрехт будет продолжать отступление, не образуется ли промежуток между ним и 5-й армией, его соседом справа, и не ударят ли французы туда? Не принесет ли это поражения правому флангу?

Руппрехт и его начальник штаба генерал Крафт фон Дельмензинген согласились, что так может случиться. Они докладывали, что их войска с нетерпением ждут приказа о наступлении, и поэтому позорно навязывать отступление войскам, «рвущимся вперед». Более того, неразумно сдавать территорию в Лотарингии в самом начале войны, даже временно, если к этому не принуждает противник.

Соблазненный, но все еще опасающийся главный штаб не мог принять решения. Майор Цольнер был послан в штаб в Сент-Авольде, чтобы обсудить вопрос лично. Он сообщил, что главный штаб рассматривает изменения в запланированном отступлении, но не может целиком отказаться от маневра, имеющего целью заманить французов в «мешок». Вернулся он, так ничего и не решив,

Не успел он уехать, как воздушная разведка донесла, что французы в одном месте отходят назад к Гран-Куронне. Это было «незамедленно истолковано» штабом 6-й армии как доказательство того, что противник не собирается двигаться вперед, «в мешок», и поэтому лучшее, что можно сделать, это атаковать его как можно скорее.

Нужно было решать. Последовали новые телефонные разговоры между Руппрехтом и фон Крафтом на одном конце линии и фон Штейном и Таппеном на другом. Из главного штаба прибыл новый офицер, майор Доммес, — это было 17 августа — с сообщением, что контрнаступление желательно. Главный штаб уверен, что французы перебрасывают войска на свой западный фланг и не «привязаны» к Лотарингии. Он сообщил также об успехе осадных орудий под Льежем, что делаяо линию французских фортов не такой страшной. По мнению главного штаба, англичане еще не высадились на континенте, и если здесь, в Лотарингии, произойдет быстрое и решительное сражение, они могут не высадиться вообще. Но конечно, сказал майор Доммес, по приказанию Мольтке он должен предупредить о всех трудностях контрнаступления. Главная из них — фронтальная атака, анафема германской военной доктрины, поскольку обходный маневр в условиях холмистой местности и наличия французских фортов невозможен.