Перед такими грубыми утверждениями или предположениями стушевываются сомнительные мелочи, вроде сведений о том, что львы необычайно боятся петухов или что змея умирает от слюны человека.

Начиная свою статью, Вавилов предупреждает, что к поэме Лукреция нельзя подходить с точки зрения конкретных черт и результатов современного естествознания. И все же, вчитываясь дальше в статью Сергея Ивановича, мы невольно проникаемся его уважением к Лукрецию и как к ученому. Мы соглашаемся, что «притягательность Лукреция… кроется, несомненно, в изумительном, единственном по эффективности слиянии вечного по своей правоте и широте философского содержания поэмы с ее поэтической формой».

Мы обнаруживаем, что и сам Вавилов не может удержаться от того, чтобы провести несколько параллелей между воззрениями древнего римлянина и представлениями современной физики.

Например, процитировав слова Лукреция:

Сергей Иванович тут же замечает:

«Физик сразу узнает в этих строках главное положение современной теории броуновского движения. Ошибка Лукреция, если быть строгим и придирчивым, только в том, что движение пылинок в солнечном луче в действительности не чисто броуновское, оно искажается тепловыми вихрями, радиометрическим эффектом и пр. Но едва ли следует заниматься таким школьным экзаменом двухтысячелетнего патриарха атомизма».

В другом месте Вавилов обнаруживает удивительную параллель между мыслями Лукреция и идеями современной квантовой механики. «При такой общей постановке вопроса, — пишет советский физик, — нельзя умолчать о поразительном совпадении принципиального содержания идеи Эпикура—Лукреция о спонтанном отклонении с так называемым „соотношением неопределенности“ современной физики. Сущность его заключается в том, что нет возможности определить какими-либо средствами одновременно с абсолютной точностью положение и скорость элементарной частицы».

«Было бы грубой ошибкой, — заканчивает свою мысль Вавилов, — видеть в Эпикуре и Лукреции предшественников квантовой механики, однако нельзя считать некоторое совпадение античной идеи с современной совершенно случайным» (выделено мной — В. К.).

Что хотел сказать Сергей Иванович последней фразой? По-видимому, то самое, о чем мы говорили выше: что существует какая-то всеобщая, всечеловеческая (в пространстве и во времени) связь идей и принципов.

Нет, не случайно Сергей Иванович проводил параллели между Лукрецием и современной физикой, не случайно так упорно и неутомимо разыскивал все новые материалы о славном сыне русского народа Ломоносове. И в этих действиях ученого и в других его историко-научных поисках мы вправе усмотреть одно: стремление исследователя над гребнями веков увидеть нечто главное — такое, что определяет движение науки и нашего научного сознания вперед. Ведь нет иных путей превращения истории науки в науку. Ведь только так — поднявшись над веками и народами — можно узреть то основное, важнее чего нет в науке: далекую цель, великую перспективу дальнейшего прогресса.

— Вам поручается перевести книгу Прингсгейма. Я буду редактировать. Предупреждаю, чтобы в книге не было ни одного является. Это является пошло от немецких философов-идеалистов. Это русские гегельянцы в сороковых годах прошлого века ввели. Безобразие! О чем угодно можно сказать по-русски без является.

Никита Алексеевич Толстой, молодой научный сотрудник, начавший работать у Сергея Ивановича в годы эвакуации в Йошкар-Оле, был немало удивлен, услышав из уст своего начальника такое конкретное указание по переводу.

— Не могу забыть, — рассказывал впоследствии Толстой, вспоминая этот случай, — с каким темпераментом Сергей Иванович отстаивал чистоту русского языка и как возмущался его искажениями.

Конечно, это высказывание Сергея Ивановича ни в каком смысле не было связано с несвойственным ему национализмом. Национализм был совершенно чужд С. И. Вавилову и никогда ни одного поступка, ни одного замечания не было им сделано под влиянием этого недостойного чувства. Известен такой, например, случай.

Шла сверка IV тома Большой Советской Энциклопедии. Сергей Иванович, назначенный в 1949 году главным редактором ее второго издания, читает статью об А. X. Бенкендорфе. В статье написано: «Немец по происхождению, Б. с особым ожесточением преследовал все проявления русской прогрессивной мысли и был одним из инициаторов травли и убийства Пушкина и Лермонтова».

— Откуда следует, что немцы по происхождению обязательно должны ненавидеть русских? — замечает Сергей Иванович.

Вавилов объясняет, делая упор на то, что Бенкендорф «преследовал все проявления русской прогрессивной мысли», потому что был «немцем по происхождению», автор допускает грубую политическую ошибку. Редактор зачеркивает слова «немец по происхождению» и ставит на их место «балтийский барон».

В той высокой требовательности к словам и выражениям, которые Сергей Иванович предъявлял постоянно всем и во всем, проявлялись, если так можно выразиться, сразу два Вавилова: Вавилов-ученый и Вавилов-популяризатор. А благородный труд популяризации Сергей Иванович любил, как его любили и любят все великие творцы науки, и отдавался ему всей душой. Несколько перефразируя и расширяя характеристику президента академии, данную академиком И. П. Бардиным (Бардин отмечал сильную любовь Вавилова к истории науки), можно выразиться так: «Любовь к истории науки и к популяризации науки была в нем, пожалуй, не менее сильна, чем любовь к самой науке».