Амиро посмотрел на лежащего Конана, сдавленного со всех сторон телохранителями принца, которые благоразумно не отреагировали на его шуточки по отношению к матери. Впрочем, им было не до смеха. Всем вместе, им едва удавалось удержать пленника неподвижным.

Потянув паузу, принц сообщил:

— Впрочем, этот твой «друг», мамочка, слишком важная птица, чтобы взять и убить его. Он еще вполне сгодится кое на что — например, послужит живцом, ценным заложником, а то и, как знать, станет когда-нибудь марионеточным правителем в какой-либо захудалой провинции. Мариус, веревочки для нашей марионетки, — приказал принц, щелкнув пальцами.

Один из солдат, державший свой меч у сердца Конана, достал одной рукой из-за пазухи кожаные шнурки с уже заготовленными петлями со скользящим узлом. Немалых усилий стоило стражникам перевернуть киммерийца и свести за спиной его запястья.

— Что же касается твоего пребывания здесь, мама, — продолжил Амиро, — я полагаю, что оно закончено. Мне кажется, что продолжать воздержание от участия в политических делах Хорайи, а также воздержание иного рода тебе придется в другой, более уединенной и безопасной крепости. Я постараюсь сделать так, чтобы это не слишком отразилось на комфорте твоего существования. Тарнхолд же с этого дня будет значительно лучше охраняться. Он станет местом заключения для нашего пленника и ловушкой для всякого глупца, который рискнет попытаться освободить его. Мариус, когда свяжешь его понадежней, спустишься вниз и присмотришь там камеру для него. Пусть слуги принесут туда факелы и подготовят все необходимое для дежурных и надзирателя. Вы же, мамочка, можете одеться, но потрудитесь сделать это не при моих людях. Я распоряжусь, чтобы слуги собрали ваши вещи. И не задерживайся, мама. Ясно?

Амиро еще раз скривил губы в усмешке, убрал меч в ножны и, резко развернувшись, вышел из спальни.

— Прости меня, Конан! Я не хотела… Я не знала, поверь!..

Голос Ясмелы сорвался в рыдания, которые стали тише, когда она направилась в соседнюю комнату. Вскоре оттуда донесся короткий крик — видимо, Ясмела увидела, что случилось с Ватессой. Затем дверь захлопнулась, и голоса в соседней комнате превратились в невнятное бормотание.

Сам же король Аквилонии остался лежать связанный по рукам и ногам. Профессионально наложенные кожаные шнурки стягивали вместе его запястья за спиной и ступни; оба узла крепились, словно к якорю, к тяжелой доске, выломанной из основания кровати. Умело завязанные узлы полностью лишали пленника возможности двигаться, не угрожая при этом перекрыть доступ крови к конечностям и сделать его инвалидом.

Когда задача обездвижить опасного пленника была наконец выполнена, Мариус вышел из комнаты и вместе с тремя своими товарищами отправился на поиски слуг и на разведку состояния подвальной темницы и приведение ее в порядок. Оставшиеся два стражника, еще раз убедившись в надежности узлов, вышли на балкон, чтобы перевести дух и подышать свежим предрассветным воздухом.

Конан, лежа в полумраке спальни, безуспешно пытался ослабить свои путы, напрягая и расслабляя мышцы. При этом он шепотом отчаянно ругался, рассыпая вереницы самых нецензурных ругательств двух десятков разных народов. Он недобрым словом поминал Ясмелу, проклинал Тарнхолд, костерил Амиро и его стражников, но с наибольшим рвением крыл себя самого за дурость и доверчивость. Надо же так попасться: довериться принцессе-регентше, которая и в лучшие-то годы не смогла оторваться от вязавших ее по рукам и ногам представлений о семейной чести и порядке в отношениях с родственниками. А тут тебе не седьмая вода на киселе, а ее собственный, прижитый от кого-то из придворных сыночек, в которого, судя по всему, Ясмела вложила все, что могла, все качества, которые в ней были, и те, которых ей очень недоставало, но в необходимости которых ее убедила жизнь. Воля к власти, жестокость, настойчивость в достижении цели любыми, самыми бесчестными средствами, казалось, не имели пределов в душе Амиро.

Даже владение мечом, признал про себя Конан, выдавало многолетние и настойчивые тренировки. Далеко не каждый аристократ, воспитывавшийся без отца, достигал такого уровня мастерства.

И чем же отплатил Амиро своей матери за все это, за вложенное в него в течение долгих лет и за спасенную ему этой ночью жизнь? Презрением и оскорблением при своих телохранителях, не говоря уже о решении отправить ее в настоящую ссылку. Нет, бормотал про себя Копан, только бы вырваться, только бы найти меч, кинжал любое оружие — он прикончил бы этого мерзавца, несмотря на все умоляющие просьбы его мамочки.

Заставив себя успокоиться, Конан решил более здраво посмотреть на положение вещей. Ненависти к Амиро, видимо, предстояло еще созреть, настояться, как доброму вину, а не излиться попусту, как свежей кислятине. В данный же момент киммерийцу ясно было одно: освободись он от связывающих его веревок — и никакая сила уже не сможет удержать его от того, чтобы, добежав до кона, броситься с него в воды озера Тарн. В сумерках он сумеет затеряться в окрестных лесах, а там… там видно будет. Главной проблемой оставалось справиться с веревками.

Чем перерезать, перетереть проклятые кожаные шнурки? Ничего острого в пределах досягаемости. А начать двигаться — значит поднять шум, привлечь внимание стражников и повеселить их своими бесплодными попытками обрести спасение.

Единственный предмет, оставшийся в досягаемости Конана, был тот самый омолаживающий талисман, который он снял с Ясмелы. Золотой цветок лежал у кровати, и, перевернувшись на бок, киммериец, не стукнув об пол доской, дотянулся до цепочки амулета. В какой-то момент Конан в нерешительности задумался, прикидывая, чем сможет помочь ему колдовское украшение. В самом деле — не предлагать же его стражникам в качестве взятки. Не тот вариант. Измениться до неузнаваемости, превратившись в юнца — ровесника Амиро? Тоже чушь. И все же… А не действует ли амулет не только на живую, но и на умерщвленную плоть? С сомнением киммериец, изловчившись, набросил цепочку на запястья, словно надев таким образом амулет себе на руки.

Некоторое время все оставалось без изменений, и Конан уже стал ругать себя за то, что в отчаянии пошел на полную глупость, связавшись с магией, в которой ни черта не смыслил. Вдруг он почувствовал, как его руки чуть свободнее шевельнулись относительно друг друга. Видимо, амулет возымел свое действие, превратив обработанную, выделанную кожу в сыромятную, упругую полоску коровьей шкуры. Несколько отчаянных рывков, и вот, освободив руки, киммериец уже склонился над ногами, распутывая узлы и срывая со ступней путы.