— Нет, господин полковник, — смутился Ползунов, — не удосужился.

— Ну, дело это поправимое. Хотя бастионы брать надобно не в обход, а с ходу, — посмеивался Порошин, переводя разговор незаметно в иную плоскость. — Что, и нет никого на примете?

— Отчего же… есть, — последнее сорвалось с языка случайно и как-то непроизвольно, но тут же унтер-шихтмейстер вспомнил и подумал о Пелагее — да так взволнованно и желанно, с такой глубокой и скрытой нежностью, что и сомнений больше не осталось. — Есть на примете, — сказал он твердо. Порошин улыбнулся:

— Ну так и женись, за чем дело стало? Семья, мой друг, подпора необходимая. Тебе сколько лет?

— Двадцать девятый доходит.

— Самый раз! Так что к моему возвращению в Барнаул быть тебе, унтер-шихтмейстер, женатым.

— А вы, господин полковник, когда возвращаетесь? — пользуясь моментом, осмелился Ползунов спросить.

— А вот когда ты женишься, тогда я и ворочусь, — отшутился Порошин. И уже серьезно сказал: — Сие, друг мой, не только от меня зависит.

Он хотел еще что-то добавить, может быть, разъяснить, но дверь в это время открылась, и в кабинет довольно уверенно шагнул молодой, совсем еще юный офицер, высокий и статный, в элегантном мундире, стоячий воротник подпирал круглый мальчишеский подбородок, коего, должно быть, не касалась бритва, светлые облегающие лосины сидели на нем столь же ловко, серебряный темляк украшал эфес шпаги — как знак офицерского чина, хотя чин, по всему видать, был невысокий.

— Прошу извинить, — сказал он весело густым и ломким голосом, едва переступив порог и не прикрыв еще дверь за собою, словно оставляя на всякий случай выход для отступления. — Лука доложил, что у нас гость из Сибири, — глянул на Ползунова с нескрываемым любопытством. — Дозвольте аттестоваться.

— Ну, проходи, проходи, коли вошел, — строго велел полковник, тая в глазах добродушную усмешку. — Да мы уже, по правде сказать, конфидентную часть закончили. — И тут же, не делая пауз, представил вошедшего. — Прапорщик Семен Порошин. А это, — повернулся к гостю, — унтер-шихтмейстер Ползунов. Будьте любезны, — последнее адресовалось обоим. Ползунов поднялся навстречу молодому Порошину, и они, слегка раскланявшись, обменялись крепким рукопожатием.

— Ну, и как там Сибирь поживает? — спросил Семен.

— Старается с божьей помощью.

— Знатно, знатно! А вы, унтер-шихтмейстер, как я догадываюсь, прибыли с обозом, блик-зильбер доставили на Монетный двор?

— Да. И малую толику золота.

— А толика, полагаю, меряется пудами? — лукаво поглядывал, острый, видать, на язык прапорщик, присев рядом с отцом на мягкий подлокотник просторного кресла — и сейчас особенно было заметно, бросалось в глаза их внешнее сходство. — Знатно, знатно, как говорит наш Лука, — должно быть, имел в виду камердинера. — А сибирских котов не доставили для ее величества? — спросил с загадочною усмешкой. — Государыня наша не только ведь в золоте да блик-зильбере нуждается…

Ползунов лишь плечами пожал, не разгадав столь хитрого и неясного намека, и полковник тотчас пришел ему на выручку.

— Ну, ну, cher ami, - сказал он сыну, — побереги красноречие. И экспромты свои оставь для другого раза.

— Виноват! Только ведь нет в том никакой тайны, — усмехнулся Семен и встал рывком, придерживая рукою темляк шпаги и словно готовясь к какому-то новому демаршу. — Виноват, — еще раз он сказал, повернувшись к Ползунову и только ему объясняя. — Да, да, никакого тут нет секрета: в апартаментах государыни завелись мыши. Вот она и повелела выписать сибирских котов, дабы оные провели во дворце чистку… Да об этом весь Петербург уже знает.

— Полно, полно, — урезонил его отец. — Твои реляции устарели. Петербург давно уже котами не интересуется.

— Да, пожалуй, вы правы, — легко согласился Семен. — Ныне другая интрига всех занимает. После отставки великого канцлера повсюду только и слышно: что же будет с графом Бестужевым-Рюминым?

— А ничего с ним не станется, — отмахнулся полковник, слегка поморщившись. — Поживает граф дома, в собственном дворце, и в ус не дует — какой там арест… почетное принуждение.

— Почетное? — вскинулся юный прапорщик, ловя на слове отца. — Но все-таки принуждение! А за что? Может, за то, что великий канцлер не поспешил менять своих взглядов на отношения России с Францией, как это сделали многие? Может, потому и упал его кредит? Или за то, что первым указал на ошибки фельдмаршала Апраксина, когда тот после победной прусской кампании вдруг пошел на попятную и вместо того, чтобы продвигаться вперед, начал ретировать русскую армию… Не за то ли великий канцлер лишился доверия?

— Нет, не за то, — спокойно сказал Порошин. — За ту дислокацию Апраксин был отстранен от командования. Сие должно быть известно и молодым офицерам, — заметил не без укола. — А кредит великого канцлера упал еще раньше. И не только упал, а был исчерпан. Да, да, сударь, нынче в политике старые формы не только вредны, но и вовсе непригодны. И не надо из графа Бестужева-Рюмина делать героя или, того хуже, великого мученика — на эту роль он и вовсе не подходит.

— Стало быть, сначала снимут голову, а потом начнут выяснять — чья голова срублена?

— Ну, за голову графа Бестужева можно не беспокоиться. А вот кредита своего он уже не поднимет.

— Старые формы помеха? — язвительно поинтересовался прапорщик, расправляя шнурки темляка на эфесе. — А что, разве нынешний канцлер граф Воронцов какие-то новые формы изобрел?

— Это особый вопрос, — сказал полковник. — И давай мы его отложим, а то наш гость окончательно заскучает. Петербург — это еще не вся Россия, — добавил наставительно. — И все эти дворцовые передряги до Сибири, небось, и вовсе не доходят…