— Мне нужны ключи от номеров, — сказала я.

— Не дам! — это была латиноамериканка среднего возраста, и она не собиралась выполнять такое безумное требование. — Меня уволят!

— Тогда откройте эту дверь, — я указала на номер Эрика. — И убегайте отсюда, — я уверена, что выглядела отчаявшейся женщиной, какой и была, собственно. — Это здание вот-вот взорвут.

Она бросила мне ключ и дала деру в сторону лифта. Проклятье!

А потом взрывы начались. Прозвучал глубокий, оглушительный грохот, пол задрожал у меня под ногами, словно какое-то гигантское морского чудовище пробивало себе путь на поверхность. Я дернулась к номеру Эрика, сунув пластиковый ключ в слот и толкнув открытую дверь в наступившей тишине. В комнате царил кромешный мрак.

— Эрик, Пэм! — крикнула я.

Я нащупала выключатель в черной комнате, и почувствовала, как здание покачнулось. Наверху взорвался, по крайней мере, один заряд. Вот, черт! Вот, черт! Свет зажегся, и я увидела, что Эрик и Пэм лежат в кроватях, а не в гробах.

— Проснись! — закричала я, тряся Пэм, поскольку она была ближе. Она не реагировала. С тем же успехом я могла трясти куклу, набитую опилками.

— Эрик! — закричала я прямо ему в ухо.

Он отреагировал, все-таки он был гораздо старше, чем Пэм. Его глаза приоткрылись и попытались сфокусироваться.

— Что? — сказал он.

— Ты должен встать! Подъем! Ты должен отсюда выбраться!

— День на дворе, — шепнул он. И стал поворачиваться на бок.

Я врезала его сильнее, чем я когда-либо била кого-либо в жизни. Я кричала: «Вставай!», до тех пор, пока мой голос не охрип. Наконец Эрик проснулся и сумел сесть. Слава Богу, он был одет в штаны от черной шелковой пижамы, и я заметила церемониальный черный плащ, наброшенный на его гроб. Он не вернул его Куинну, что было огромной удачей. Я надела плащ за него, завязала на шее и набросила капюшон на лицо.

— Накрой голову! — крикнула я, и услышала грохот взрыва над головой: бились стекла, а затем раздались крики.

Эрик заваливался обратно спать, если я не поддерживала его бодрствование. По крайней мере, он старался. Я вспомнила, что Билл в экстренных обстоятельствах сумел как-то передвигаться, по крайней мере, в течение нескольких минут. Но Пэм, хотя и была примерно того же возраста, что и Билл, просто не могла проснуться. Я даже дергала ее за длинные светлые волосы.

— Ты должен помочь мне поднять Пэм, — сказала я, наконец, от отчаяния. — Эрик, ты должен!

Снова грохот и вздрагивание пола. Я вскрикнула, и глаза Эрика открылись шире. Он, шатаясь, поднялся на ноги. Словно разделяя мысли, как с Барри, мы оба столкнули его гроб с эстакады на ковер. Потом толкнули его к непрозрачной наклонной стеклянной панели — наружной стене здания.

Все вокруг нас тряслось и качалось. Глаза Эрика были открыты, но он до такой степени сосредоточился на своих движениях, что его усилия оказались направлены на меня.

— Пэм, — сказала я, стараясь добиться от него более активных действий. После нескольких бесплодный отчаянных попыток, я открыла гроб. Эрик пошел за своим спящим ребенком, передвигаясь так, будто его ноги приклеивались к полу на каждом шагу. Он взял Пэм за плечи, а я — за ноги, и мы подняли ее, одеяло и прочее. Пол снова закачался, в этот раз сильнее, и мы склонились над гробом и кинули Пэм в него. Я закрыла крышку и заперла его, хотя уголок ночнушки Пэм торчал наружу.

Я подумала о Билле, и образ Расула промелькнул в моем мозгу, но там я уже ничего сделать не могла — времени не оставалось.

— Мы должны разбить стекло! — крикнула я Эрику. Он очень медленно кивнул. Мы опустились, уперлись в углы гроба, и толкнули его настолько сильно, насколько могли. Он врезался в стекло, по которому разбежались тысячи трещин. Осколки держались вместе, удивительно — вот оно, чудо безопасного стекла. Я хотела заплакать от отчаяния. Нам нужна дыра, не стеклянная занавеска. Прижавшись ниже, упираясь ногами в ковер, пытаясь игнорировать грохочущие раскаты в здании под нами, мы вновь толкнули гроб изо всех сил.

Удалось! Мы протолкнули гроб наружу. Окно вылетело из рамы и рассыпалось по стене здания.

И Эрик увидел солнечный свет, впервые за тысячу лет. Он закричал ужасным, мучительным, надрывным воплем. Но в следующий миг он плотнее закутался в плащ, схватил меня и прыгнул верхом на гроб, и мы, отталкиваясь ногами, двинулись наружу. На какую-то долю секунды гроб балансировал на краю, но потом накренился вперед. В этот самый ужасный момент в моей жизни, мы вылетели в окно и на сумасшедшей скорости заскользили вниз, держась за гроб. Мы разбились бы, если…

Вдруг мы оторвались от гроба и каким-то невероятным образом зависли в воздухе. Эрик судорожно прижимал меня к себе.

Я вздохнула с глубоким облегчением. Конечно, Эрик умел летать!

В своем дневном остолбенении он летел не очень хорошо. Это был не плавный полет, какой я наблюдала раньше, и мы в большей степени двигались зигзагами и рывками.

Но это было лучше, чем свободное падение.

Эрик смог смягчить наше приземление достаточно, чтобы не дать мне разбиться насмерть об асфальт улицы. А вот гроб с Пэм внутри получил плохую посадку, Пэм оказалась выброшена из осколков древесины и лежала неподвижно в солнечном свете. Не издав ни звука, она начала гореть. Эрик приземлился сверху и воспользовался одеялом, чтобы укрыться обоим. Одна нога Пэм торчала наружу, и мясо начало дымиться. Я накрыла ее.