городской, рабочий, а дедушка мой в деревне живет, в колхозе.

Я к нему каждое лето ездил и колхозникам помогал как умел.

Случилась со мной эта история летом, в самый разгар уборки.

На селе, можно сказать, аврал - по два, по три часа спать

приходилось, не больше. Встаешь до света и ложишься

впотьмах. Я подростком был, лет, наверно, двенадцати.

Однажды в обеденный перерыв уснул У ручья под кустом.

Ручей по оврагу протекал. Я, значит, внизу прикорнул, а

наверху коза паслась на привязи. Подошла она к самому краю

и начала обгладывать кустарник. Стала на задние ноги,

потянулась к веткам, не рассчитала и сорвалась вниз прямо на

меня. И вот тут мне какой-то кошмар померещился, будто

через меня грузовик переехал. Аж холодным потом прошибло.

Проснулся, сообразил, что лежу на спине, и чувствую, как уже

наяву что-то давит мне на живот, а над головой что-то

шевелится, чавкает и хрустит. Все никак понять не могу, где я и

что со мной, а глаза открывать не решаюсь, выжидаю, думаю,

пройдет, исчезнет. Притаился, съежился, дыхнуть боюсь, а

мысль работает суматошно, мечется, как мышонок в ловушке.

Приоткрыл я легонько глаза: вместо голубого неба вижу что-то

волосатое и вымя с двумя сосками прямо перед носом

болтается. Зажмурился я, потом снова открыл глаза. Нет, не

проходит. Эх, думаю, будь что будет, да как рванусь в сторону.

Раз пять кубарем перевернулся, шлепнулся в воду да как заору

во всю глотку, от испуга, значит, будто меня в океан-море

бросили. Чуть было не захлебнулся. К счастью, руками дно

нащупал, открыл глаза и вижу перед собой картину: жаркий

полдень, солнцепек, небо белесо-синее, без единого облачка, я

лежу в мутном ручье, который в такую пору воробьи вброд

переходят. В сторонке на гору карабкается перепуганная коза,

а немного правее стоят деревенские девчата и надрываются

от смеха. Дескать, какие фокусы москвич откалывает. Вот

сраму-то было!

Доверчивая откровенность и наивное добродушие, с

которым все это рассказывал Струнов, по-настоящему

веселили моряков. Я представил себе детские глаза Струнова,

его круглое лицо и почему-то подумал: а вот Богдан Козачина

не рассказал бы о себе такого, побоялся бы унизить себя в

глазах товарищей.

И как раз в это время Богдан бойко заговорил:

– Это что! Вот со мной случай был...

Я понимал, что Козачине хочется во что бы то ни стало

перещеголять Струнова, которого он недолюбливал. Юрий

Струнов - полный мешковатый парень - был отличником

учебы, классным специалистом - есть такое звание на флоте -

и комсомольским активистом. Бесхитростный, прямой и

откровенный, он не раз говорил Козачине такие слова, от

которых у того рот кривило. У них были сходные

специальности: Козачина - радиометрист, Струнов - акустик,

короче говоря - первый был глаза корабля, а второй - уши.

Юрий Струнов все делал от души, с неизменным огоньком.

Богдан Козачина ходил по кораблю с кислой миной. Служил он

по принципу - лишь бы день до вечера. Струнова матросы

любили. На Козачину смотрели с настороженным

любопытством, ожидая от него чего-то недозволенного и

необычного. Богдан был неглуп, понимал это и

оригинальничал. Рассказы его слушали не без интереса, шутки

и остроты сносили. Так было и теперь.

– Постреливал я за одной дивчиной из соседнего хутора

в трех километрах от нашего села, - продолжал Богдан

Козачина, делая многозначительные паузы. Голос у него

низкий, раскатистый. - На свидания ходил, как на подъем

флага - минута в минуту, при любой погоде. Однажды

неожиданно заненастило. Весь день лил дождь. Никакого

просвета. А у меня свидание с Лидочкой в восемь вечера.

Накинул я на себя плащишко и подался. Только не дорогой в

обход, а напрямик, через кладбище. Так раза в полтора короче.

Иду, а уже темнеть стало. Кладбища и покойников я не боюсь,