– Посиди тут пока.

Северьян обиженно дернул плечом, но спорить не стал и отошел к извозчику, разминая в пальцах папиросу. Владимир же быстро прошел через поросший травой двор, взбежал по крыльцу, несколько раз ударил кулаком в дверь.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Ему долго не открывали. Затем из сеней послышались медленные, словно усталые шаги, дверь открылась, и Владимир увидел стоящую в полутьме сеней женщину, кутающуюся, несмотря на теплый весенний вечер, в тяжелую шаль. Ее черные волосы были непричесаны и кое-как собраны в узел на затылке, под глазами лежали сизые тени, из-под небрежно наброшенной старой кофты виднелся край ночной сорочки. Женщина молча подняла на Владимира немигающие, светящиеся тусклым блеском глаза.

– Здравствуйте, – нетерпеливо сказал Черменский. – Актриса Софья Николаевна Грешнева здесь проживает?

– Володя, ты меня не узнаешь? – не ответив ему, спросила женщина. Черменский молча, изумленно всмотрелся в ее изможденное лицо. Потом его губы дрогнули, и он недоверчиво спросил:

– Маша?.. Как?.. Ты?..

– Ну, слава богу, узнал все-таки, – слабо улыбнувшись, сказала она. – Я тебя в комнаты не приглашаю, там не прибрано. Давай на дворе постоим, я хоть подышу. Три дня не выходила, голова кружится…

– Что с тобой? – испуганно спросил Владимир, машинально шагая назад и давая Мерцаловой пройти. – Отчего ты… такая? Ты больна?

– Родила недавно, – без смущения, равнодушно сказала Мерцалова, глядя через плечо Владимира на садящееся за Волгу красное солнце. – Ох, хорошо на улице, свежо как… Двух месяцев до срока не доносила, умер он. Даже окрестить не успели. – Она вдруг странно улыбнулась, по-прежнему не глядя на Черменского. – Это меня бог наказал… Или, наоборот, помог. Опять я вольная птица. Вот только осталось в себя прийти немного.

– Как же ты… родила? – глупо спросил Владимир, безуспешно пытаясь поймать ее ускользающий взгляд. – Кто же отец? И где он?

– Не знаешь, как рожают? – Мерцалова, казалось, не услышала последних вопросов, хотя в углу ее губ Владимиру почудилась усмешка. – Как другие, так и я. Вот, сижу, письма из Тулы жду, там, кажется, ангажемент может быть.

– Но почему ты здесь?!

– Неисповедимы пути комедиантские… – с той же странной улыбкой сказала Мерцалова. – Я тут, в Ярославле, почти весь сезон отыграла. Если бы не ребенок, и с труппой бы уехала.

– А где Софья Николаевна? Вы знакомы, живете вместе?

Мерцалова вдруг порывисто повернулась к нему. В черных, сузившихся глазах мелькнула хорошо знакомая Владимиру яростная искра.

– Да уехала, уехала твоя Софья Николаевна! – с нескрываемым презрением сказала она. – Еще месяц назад с каким-то купцом в Москву укатила. Ты бы, голубь мой, еще бы годик-другой подождал с визитом…

– С… купцом? – Владимир неловко провел рукой по лбу. Для чего-то спросил: – С каким же?

– Я у него документов не смотрела, – отрезала Мерцалова. – Мне и дела никакого не было. Он подкатил, Соня твоя села к нему в коляску – и уехала.

– Но… как же так? Я же столько писал ей… Просил подождать… – Владимир сел прямо на немытые доски крыльца, добела стиснул рукой перекладину. – У меня умер отец, навалилось столько дел по имению, по наследству… Как только смог вырваться, сразу помчался…

– А ей-то что до того? – пожала плечами Мерцалова. – Разве ты не знаешь, какой она тут сразу примой стала? Почти все главные роли переиграла, с Режан-Стремлиновой прямо судороги делались… А девочке восемнадцати нет! Приехал купец московский, деньгами помахал, бриллиантами посыпал, как курочке, цып-цып – она и кинулась… Обычное дело. Уж кто-кто, а ты знать должен.

– Маша, замолчи, – тяжело сказал Владимир, глядя себе под ноги в черную сырую землю. – Так… Так не может быть. Ты могла не знать всего, ты могла не так понять… Не знаю, рассказывала ли она тебе что-нибудь, но… Это ошибка, недоразумение, чья-нибудь грязная интрига, но… Господи, Софья…

– Да что тут понимать?! – с сердцем, зло бросила Мерцалова. – Искали золота в навозе… Да ты не мучайся, друг сердечный. Другую найдешь. При твоих-то доходах теперешних… Батюшка-то много ли оставил? Или другие наследники имеются?

Владимир не ответил ей. Некоторое время он сидел неподвижно, сгорбившись и о чем-то сосредоточенно думая. Затем быстро вскочил, вытащил из портмоне несколько сотенных билетов, не глядя, положил на доски крыльца и, бросив Мерцаловой: «Прощай…», пошел к калитке.

Мерцалова молча проводила его глазами, в которых стояли тяжелые, недвижные слезы. Она дождалась, пока Черменский запрыгнет в пролетку, пока извозчик басом крикнет: «Тр-рогай, мертвая!», пока скрипнут рессоры и зачмокает под копытами еще влажная дорожная земля, – и вдруг птицей метнулась через двор к калитке, вылетела на улицу, истошно, по-бабьи заголосила вслед: