Кадмий держится неотступно, почернел от пота, дышит неровно, с хрипом. И до чего же велико желание по­бедить! Жокей молотит Кадмия «палкой» и справа и сле­ва, тот в усердии напрягается каждым мускулом... И тут произошло то, что происходит довольно часто, но что предусмотреть невозможно: Кадмий оступился, хрустнула кость, и он, испуганно заржав, перекувырнулся через голову. Еще не понимая трагедии, пытался встать на сломанную ногу, болезненно всхрапывал во взбитом им облаке пыли. Жокей вылетел из седла, но, упав на землю, не выпускал из рук повода.

Скачка смешалась, никто больше не пытался гнаться за Анилином, все стали соревноваться лишь за второе место. У финиша дежурило несколько фотокорреспонден­тов, и у всех на снимке вышел один Анилин—остальные в кадр не попали. Кадмий, так страстно желавший по­беды, остался за поворотом, падение его оказалось столь несчастливым, что главному ветеринару ипподрома при­шлось прибегнуть к крайней мере — выстрелом из пис­толета прекратить его мучения...

А здесь, под трибунами, играли туш, начали подбра­сывать в воздух жокея и тренера. Герой дня — дербист Анилин — в плотном кольце ликующих людей. Ну ко­нечно же, шоколадный набор «Ассорти», ленты, букеты, дипломы, а самый почетный трофей, который только за одну эту скачку дается, — расшитая золотом попона.

Анилин очень хорошо знал, что являет сейчас собой центр внимания, что на него одного обращены тысячи глаз, и шел перед трибунами приплясывая, высоко под­няв свой белесый нос и молотя хвостом по роскошной попоне, словно бы желая сказать этим: «Подумаешь, у меня таких полный гардероб!» Несколько неожиданной была реакция друга закадычного — Графолога: когда Анилин вернулся в конюшню в своей бархатной и золотом блистающей попоне, тот вдруг, заложив уши, бросился на него с оскаленными зубами. Кто-то из конюхов сказал, что он это с досады да ревности сделал, но Насибов объяснил: просто не узнал Графолог Анилина в новом обличье, лошади часто принимают за чужаков даже дав­них своих соконюшенников, если те появятся либо только что подстриженными, либо иначе как-то, непривычно оседланными. Графолог рванул зубами край попоны, но тут же и понял свою ошибку, доверчиво обнюхал Анили­на, коротко заржал, словно бы поздравив с успехом.

Итак, четыре старта — и четыре блистательные победы, Анилин подтвердил класс, стойкость, темперамент и по­рядок. Кажется, все ясно? Но нет, оказывается, не всё... Бывает, оказывается, так, что позор становится длиннее всей жизни и приходится делать даже больше, чем сле­дует, чтобы раз и навсегда изменить о себе обществен­ное мнение. А пока Анилину по-прежнему не доверяли:

— В Москве мягкая дорожка, а на Берлинском ип­подроме травянистая, и связки на ногах у Анилина не выдерживают жесткости грунта,—так заключил Готлиб, его поддержал директор Центрального ипподрома, а так­же некоторые специалисты из министерства, комплекто­вавшие команду для гастролей в Европу.

Конечно, не включать Анилина было просто нельзя, одно слово: дербист! И может, никакого злого умысла тут не было — да наверняка не было! — но первоначально записали его скакать на тысячу восемьсот метров, хотя всем известно, что Анилин недолюбливает короткие дис­танции. Эту скачку он вполне мог бы не выиграть, и тогда мнение, что он состязаться на жесткой дорожке не способен, могло утвердиться окончательно, Насибову сказали бы: «Видишь? Сбил охоту, и ладно, больше рисковать не будем».

Побаивался и сам Насибов: а ну какая случайность! И, как назло, Анилин очень трудно перенес дорогу, за восемь дней пути в железнодорожном вагоне почти не ел, простудил на сквозняке горло и сильно кашлял. Прав­да, то было хорошо, что хоть и приехали в Берлин лишь 19 августа, за три дня до начала скачек, Анилину надо было выступать только тридцатого, и за это время он вы­здоровел и поправился.

Приз имени города Бухареста Анилин выиграл без борьбы: тут соперников-то настоящих у него не было — пришедший вторым венгерский скакун Габон остался сзади в десяти корпусах. А вот за Большой Кубок стран социализма стоимостью в две с половиной тысячи руб­лей боролись самые лучшие трехлетки СССР, ГДР, Польши, Венгрии.

Отлично понимая, что и в этой компании Анилин не­измеримо сильнее всех, Насибов тем не менее волновал­ся и, чтобы избежать случайностей, решил действовать наверняка. Бесспорно, можно было бы выиграть «от столба до столба», но верное всегда надежнее неверного, и Николай выпустил вперед Андрея Зекашева на Графо­логе, держась за его спиной и сберегая силы Анилина. Рядом пыхтели и жарко дышали в ухо Хорог и поль­ский скакун Тауров.

На противоположной прямой дорога пошла в горку. Здесь все лошади сравнялись, и вроде бы наметилась ин­тересная борьба. Только Анилин и на этот раз огорчил болельщиков: ему, видно, надоело тереться в общей ку­че, где пыль и все толкаются, — он легко отделился от компании, которая словно бы на некоторое время при­остановилась, и — пошел себе поскорее к финишу, не оглядываясь, не заботясь и не интересуясь, как там будут делить следующие места.

Зимой, когда проводилась запись на приз Европы, Анилина, как ни настаивал Насибов, из числа претенден­тов исключили. Теперь те пессимисты должны были бы горько пожалеть и раскаяться: через полтора месяца в ФРГ разыгрывается крупный приз, Анилин в прекрасной спор­тивной форме, а выступать права не имеет — нет его в заявке, может только на приз Роберт-Пфердмен-Реннен скакать. Не желая, однако, признавать своей промашки, пессимисты сейчас уверяли: «В Берлине были слабые конкуренты, а в Кёльне его «задушат» — там все лошади классные, безреберных нет».

Но то были неправые слова: во всяком случае, Мур­манск, которому ой как далеко до Анилина, скакал на приз Европы и был вторым, совсем немного отстав от французского крэка Фудзиямы.

А пока до Кёльна оставалось сорок пять дней. Не­удачники уехали домой. Пятилетние Рефлекс и Хорог, четырехлетний Гаер и трехлетние Анилин, Графолог, Мурманск готовились к новым сражениям.

Хоппегартен-Дальвиц—тихое, ласковое местечко на окраине Берлина. Ни городской шум, ни дурные запахи не пробиваются сюда через плотный окоем скверов и сос­новых перелесков. Куда ни поглядишь—везде изумруд­ная зелень, только узкие утрамбованные дорожки от паддока и конюшен змеятся под кронами столетних лип блед­ными, Саврасовыми жилками. В этой ипподромной бла­годати нашим лошадям были созданы идеальные условия для тренинга, кормления и содержания.