– Несколько месяцев, – кивнул Тодд. Герберт настороженно поднял бровь:

– И все еще никаких шансов примирения его с миссис?

– Скорее рак на горе свистнет, – проворчал Тодд. Время от времени он пытался как бы невзначай в разговоре ввернуть имя Лео, чтобы проверить ситуацию, но каждый раз безуспешно. При малейшем упоминании об отце лицо Катрины омрачалось и горькие воспоминания об унижениях детства вызывали у нее резкие, бранные слова. Бог свидетель, он пытался их примирить, но, скрыв от жены свою первую встречу с Лео, он был вынужден скрывать и все остальные. Семь лет секретов! Семь лет!

Слава Богу, Лео примирился с таким положением вещей.

– Пожалуй, ей действительно трудно простить меня – я слишком перед ней виноват, – заявил он однажды с мрачным видом раскаяния. Но и на этот раз его лицо омрачилось лишь на мгновение. Лео так часто встречался с неудачами, что привык во всем находить светлую сторону.

– Могло бы быть и хуже, старина, – пожимал он плечами. – Главное, она счастлива. А я вот с тобой подружился. Я продолжаю быть ее отцом и всего лишь стою как бы на ступеньку дальше. Как знать, может быть, когда-нибудь ты сведешь меня с ней?

Но Тодд не был в этом уверен. Он постоянно чувствовал себя в долгу перед Лео, и это усложняло ситуацию. Боже праведный, он чувствовал, что он в долгу!

– Слушай, босс, ты какой-то осунувшийся, – произнес Герберт, рассматривая лицо Тодда в зеркале. – С тобой все в порядке?

Тодд усмехнулся. Что за идиотский вопрос! А как еще прикажешь себя чувствовать? Дела шли паршиво. Два года назад ничто и не предвещало такого спада. «Временное снижение темпов в экономике, – так, кажется, говорили все эти политиканы и газетчики. Временное? Шутники. Попробовали бы они продать машину с таким рынком…

– Лишь вчера, – произнес Герберт, – думал я, что трудная пора прошла…

– Слушай, веди машину и помалкивай.

– Извини, босс. У тебя такое лицо… Ну не может быть все так плохо.

– Могло бы быть и хуже, – отозвался Тодд, вспоминая. Пять лет назад – в тот год, когда они с Катриной проводили отпуск на Майорке, – дело процветало. Он чувствовал себя мультимиллионером. А остров Катрину очаровал. «Я не могу поверить, что всего в трех часах полета от Лондона», – повторяла она.

– Тебе нужен перерыв, – бросил Герберт через плечо. – Почему бы тебе не посвятить несколько дней своей яхте?

Тодд поморщился по причине, о которой Герберт не знал.

– Через пару недель мы едем на Майорку, – сказал он. – Всего на несколько дней.

Яхту они купили после виллы. Четыре года назад. Всего четыре года назад дела шли хорошо. А сейчас они вынуждены были ее продать, чтобы рассчитаться с Альдо Морони. Тодд прикусил губу, стараясь не думать о неприятном.

– Ничего, мистер Синклер тебя взбодрит, – произнес Герберт. – Мистер Синклер – как стакан хорошего тоника.

Это сущая правда. Лео был прирожденным оптимистом. Когда у него возникали проблемы, он умел над этим пошутить. Тодд вспомнил, как однажды Лео говорил смеясь: «Мой тебе совет, старина, – никогда не живи такой жизнью, как моя. Куча осложнений. Ты продал машину, получил деньги. А у меня все не так просто. Я получаю деньги, если свергнут правительство, или если цены на нефть поднимутся, или доллар упадет… все всегда зависит от случая».

На секунду его лицо омрачилось, он пожал плечами и примирительно усмехнулся: «Ну да что с того! Главное – мы живем. Есть у нас и еда на столе, и красивая одежда, и вино в бутылке, и женщины в постели».

Вот что еще нужно отметить, говоря о Лео. Женщины. Они слетались как осы на мед. Губы Тодда слегка передернулись. Герберт прав. Лео действительно был как тоник.

Закрыв глаза, Тодд попытался расслабиться. Он заставлял себя не думать о неприятностях. Он старался забыть о сером лондонском небе и представить себе залитую солнцем Майорку. Его щеки почти ощутили ласкающее тепло солнечных лучей. Он чувствовал соленый вкус морского воздуха на губах.

Он всегда о чем-нибудь мечтал. Даже когда был ребенком. Тогда он мечтал стать шести футов ростом.

Он станет таким мужчиной, что все женщины будут сходить по нему с ума! Он испробовал все упражнения, увеличивающие рост, какие были, даже сам придумал несколько упражнений, – но так и не вырос выше того, что, очевидно, было назначено ему природой. Он так и не перешел за отметку в пять футов и пять дюймов. В конце концов он решил: «Черт возьми, если я не могу стать шести футов, буду вести себя так, как если бы я был шести футов!» Уже одно это было довольно смелым заявлением. Но что отравляло ему жизнь еще сильнее – так это его имя. Сирил. Он не мог этого простить своим родителям. Он скрывал свое имя сколько мог. «Зовите меня Тоддом», – говорил он мальчикам в школе. Но рано или поздно имя становилось известным – и непременно его мучители были выше его ростом. Но это не было для него помехой. Он побивал их всех, даже когда дрался с несколькими парнями сразу. Однако и ему в драках крепко доставалось. Его могли бы и убить, если бы не его крепкое сложение. Но он выжил – и продолжал мечтать.

– Когда-нибудь придет время и все заговорят обо мне, – похвастался он своему школьному приятелю Джимми Люису.

Джимми выкатил глаза:

– Да, а у меня будут во-от такие сиськи. Насмешки над ним не прекратились, и когда он начал работать у Оуэна.

– Слушай, парень, – смеялись другие механики, – чем поднимать машину, мы тебя под нее подсунем.

Он проглатывал их насмешки. Несмотря на свою молодость, он уже научился кое-чему от жизни. «Скромность прячется глубже всего», – писал Ницше в «Самом спокойном часе». Тодд Ницше не читал, но уже знал, что порой в жизни ты оказываешься по уши в дерьме.