Вдруг юноша остолбенел и стал мертвенно-бледным. Дрожа, он открыл рот, и с его уст точно выдох слетело одно-единственное слово, которое он произнес словно для того, чтобы убедиться, что не спит:

— Отец!

Внизу, на одной из бумаг, выпавшей у него из правой руки, Габриель прочел подпись: «Брат Андре де Понбриан».

В это мгновение в дверь постучали, и Габриель очнулся. Поспешно сунув бумаги под койку, юноша схватил текст пьесы.

— Входите, — наконец сказал он.

В дверном проеме возникла женская фигура. При виде лица, открывшегося, когда две белые ручки сняли капюшон, Габриель воскликнул от изумления:

— Луиза!

— Возьми себя в руки, друг мой, а то ты бледен как смерть, — с улыбкой ответила Луиза де Лавальер, обрадовавшись, что в конце концов разыскала юношу, с которым не виделась больше полугода.

— Луиза де Лавальер! Какая приятная неожиданность! — проговорил Габриель, мало-помалу приходя в себя и стараясь произвести приятное впечатление на свою красавицу подругу. — Чего же ты стоишь? Садись вот сюда, в кресло, — предложил он, указывая на самое удобное место в своем жилище.

В комнате, обставленной скромно и неприхотливо, было, однако, достаточно просторно. Оштукатуренные деревянные стены выглядели опрятно. В углу помещалась железная койка, стоявшая напротив небольшого стола с двумя стульями. Шкаф довершал меблировку, несколько облагороженную бархатным креслом со сломанной ножкой, подпертым парой-тройкой старых книг. За отсутствием стеллажей книги, притом в значительном количестве, стояли и лежали почти везде. Габриель поселился здесь осенью 1660 года, после того как бежал от родного дядюшки. Будучи по натуре жизнерадостным, решительным и отважным, он снимал эту простенькую, без излишеств комнатенку на скромные доходы, которые приносила ему должность секретаря Мольера. К счастью, благодаря своему веселому нраву и общительности он обзавелся многочисленными друзьями, в частности в этом квартале мастеров, где ему очень нравилось. Привлекательная наружность, кроме того, распахнула перед ним двери в новый, незнакомый мир, полный наслаждений, — своего рода награда за покоренные женские сердца. Ему, актеру по натуре, льстило, когда им восхищались, правда, своими актерскими талантами он пленял пока одну-единственную публику — молоденьких девиц, у которых при виде него сразу загорались глаза…

— Приятная неожиданность была прежде всего для меня, когда я увидела тебя вчера вечером возле театра Пале-Рояль в компании с актерами из труппы господина Мольера, — объяснила Луиза. — Не знала, что ты в столице, и уж никак не представляла тебя в такой убогой комнатенке, — заметила она, обведя опечаленным взглядом бедную каморку. — Никогда не думала, что ты у нас к тому же рыцарь и забияка, — рассмеявшись, прибавила она.

Габриель тоже улыбнулся, радуясь нежданной встрече, да с кем — с Луизой де Лавальер, Луизой, которую он знал всю свою жизнь… Они так часто бродили вместе по проселочным дорогам Турени в компании таких же юных уроженцев Амбуаза… При виде Луизы ему показалось, что он вернулся в родные края, в счастливое детство.

Не успев прийти в себя от приятной неожиданности, он рассеянно разглядывал ее роскошный наряд — яркое платье и разноцветную жакетку, небрежно наброшенную на плечи. Он узнал ее атласную кожу, бездонную синеву глаз, волосы, отливавшие ослепительным блеском при каждом изящном повороте шеи.

— Потому-то сегодня утром я и наведалась в театр, — продолжала Луиза, не скрывая настойчивого взгляда. — И кое-что разузнала. Пара улыбок да несколько монет — и сторож рассказал все, что нужно. Так я тебя и нашла. Теперь жду твоих объяснений. Отчего ты так внезапно уехал в прошлом году? Тебя здесь, кажется, знают только под именем Габриель? Зачем ютиться в такой каморке, ведь ею погнушался бы даже монах?

Габриель сел напротив своей подруги и подробно поведал ей обо всем, что с ним приключилось за последние месяцы. Ответил он и на ее вопросы — ничего не утаил. Его признания успокоили девушку. А он в свою очередь узнал, что Луиза прибыла в январе ко двору и стала фрейлиной будущей супруги Месье, брата короля. Представление «Дона Гарсии» позволило ей впервые выйти в свет. Теперь она волновалась оттого, что скоро ее должны были официально представить Людовику XIV и королеве. Габриель и Луиза ощущали себя воистину счастливыми, снова обретя друг друга вдали от родных мест. Они разговаривали долго-долго, вспоминая радостные мгновения юности. Юности двух сирот, почти не знавших своих отцов: ведь его воспитывал дядюшка, а ее — отчим, под бдительным и добрым оком брата короля Людовика XIII, Гастона Орлеанского, чьим покровительством девушка пользовалась и после его смерти. Так перед нею и открылись двери ко двору.

— Расскажи, — разгорячился Габриель, — кого ты повидала? И каково жить при дворе?

Луиза принялась терпеливо рассказывать обо всех радостях и печалях своей новой жизни — о мгновениях праздности и о бесконечных тяготах придворного этикета. Она описывала жизнь, полную надежд и сомнений, величия и ничтожности.

— А вчера мы битых четыре часа расшивали заново обшлага на платьях мадемуазель Генриетты Английской, потому что изначальное шитье уж очень походило по цвету на флаги тамошних приверженцев республики, и это могло не понравиться английскому двору…

— Ты счастлива? — вдруг спросил Габриель, беря ее за руку.

Луиза опустила глаза, словно пытаясь разглядеть свои тонкие пальцы в больших дрожащих ладонях Габриеля. Затем она подняла глаза и перехватила его взгляд.

— Не знаю, счастлива или нет, — ответила она. — Но у меня снова трепетно забилось сердце, ведь здесь кругом одни неожиданности, так что по-всякому бывает! Знаешь, как ни странно, здесь мне порой снятся по ночам луга, где мы с тобой гуляли. Теперь я по ним очень скучаю, хотя последнее время, до приезда ко двору, они нагоняли на меня смертную тоску.