— Мы вынуждены принять серьезные решения, сын мой, и последствия их могут оказаться весьма тяжелыми.

— Крестный, я ваш государь и должен знать содержание пропавших бумаг. События внезапно приняли трагический оборот. У вас есть хоть малейшее представление, кто бы мог совершить подобное безумие и почему?

Старый князь церкви закрыл глаза, глубоко вздохнул и наконец заговорил слабым, глухим голосом:

— Ваше величество вправе требовать правды. Вы с матушкой, конечно, знаете: всю свою жизнь я отдал на то, чтобы защитить ваше королевство и уготовить моему королю безмятежную будущность в мирной стране. Но врагов по-прежнему хватает, и боюсь, как бы сейчас они не начали вступать в тайные сговоры, пользуясь тем, что я разбит недугом и усталостью. Смерть уже рыщет неподалеку от меня, и с ее приходом силы зла вырвутся на свободу. Наши враги, по моим сведениям, проникли во все уровни власти, включая этот дворец!

После очередного глубокого вздоха кардинал продолжал:

— У себя в кабинете я хранил многие бумаги, касающиеся должного обеспечения правопреемства продолжателю моего дела, а также подтверждающие источники моего состояния. Помимо того, я прятал там кое-какие древние пергаментные свитки, содержащие как будто некие великие тайны. Никаких иных ценностей, по словам Кольбера, из моих покоев воры-убийцы не похитили. Из чего я заключаю, что им были нужны только эти бумаги.

Прервавшись на мгновение и собравшись с силами, больной продолжал:

— Туссен Роз слышал, как грабитель, убивший гвардейца, благодарил при нем Всемогущего. Беднягу, как мне доложили, и сейчас трясет от страха, тем паче, что, как ему показалось, то были религиозные фанатики.

— В таком случае, господин кардинал, надо обеспечить вам защиту. Ведь, вполне вероятно, вы и сами могли стать жертвой столь безрассудного злодеяния. Как бы то ни было, вам нельзя возвращаться к себе во дворец. После пожара ваши покои наверняка пришли в негодность. Вы останетесь здесь, и я удвою охрану.

— Не думаю, Луи, что это самое мудрое решение, — проговорила королева-мать, подойдя ближе к сыну и желая поговорить с ним так, чтобы не услышал Мазарини, который будто снова погрузился в сон.

— По уверениям Кольбера, наши враги проникли даже в Лувр. Поэтому, сдается мне, Венсен самое подходящее место при нынешнем положении. К тому же, как вы, верно, знаете, у меня там есть личные покои. Да и кардиналу так будет безопаснее. Похоже, в ближайшие недели его ждут слишком жестокие испытания.

— Да будет так! Это, несомненно, благоразумнее всего. Велю д'Артаньяну отрядить в Венсен мушкетеров в подмогу гвардейцам кардинала, чтобы охраняли ваши покои и покои его высокопреосвященства. Вам следует выехать незамедлительно, государыня. А я тем временем постараюсь больше разузнать об этом деле. У меня вот-вот должен быть Фуке, — сказал король, уже готовясь к уходу.

Услышав имя суперинтенданта финансов, Мазарини встрепенулся. Но, открыв глаза, он увидел только, как за удалившимся в смятенных чувствах королем закрылась дверь.

— «Известно мне, что вы способны, принц, в отмщение за нашу честь / Воззвать через любовь свою к чудесным подвигам, которых и не счесть. / Но мало этого, чтоб заплатить ему цену / Такую, как признание страны и милость брата, вопреки всему. / Донья Эльвира не…» [9]

— Нет, нет и НЕТ!

Третий раз с начала дневной репетиции Мольер вскакивал с кресла и прерывал тираду. Мадлен Бежар [10] посмотрела на него с удивлением. От досады она выпустила руку дона Гарсии, которую перед тем сжимала, чтобы с большим чувством пересказать отрывок из сцены III. Остальные актеры, застыв на подмостках Пале-Рояля, тоже были сбиты с толку реакцией мэтра. В самом деле, что за муха укусила Мольера в это воскресенье! Может, причиной его непомерной раздражительности стала жуткая находка — мертвое тело какого-то мальчишки, проломившего стеклянную крышу театра несколько часов назад, или воспоминания о давешней бурной генеральной репетиции? Казавшийся худосочнее обычного, с лицом, дергающимся от нервного тика, в забавной холщовой шапочке, вконец осипший комедиограф разводил своими длинными руками, стараясь жестами подкрепить словесные указания, которых словно никто не слышал.

— Душенька, вы снова вынуждаете меня повторять одно и то же. Ну сколько можно! Донья Эльвира никоим образом не смеет выдать свою любовь к дону Гарсии. Это же ясно, как божий день! В этом-то вся суть моего сочинения, а вы будто нарочно ею пренебрегаете. Зачем хватать дона Гарсию за руку? Соберитесь же, сударыня, — кипя от гнева, проговорил сочинитель.

— Но, друг мой…

— И, пожалуйста, прекратите мне перечить. Вам отлично известно, сколь важен для меня успех «Дона Гарсии Наваррского». Не для того я дни и ночи напролет бился над текстом, чтобы вы вот так, запросто глумились над глубоким смыслом моей пьесы. Не смею даже представить себе, что произойдет, если мы и завтра явим пример законченной бездарности перед лицом Месье, перед цветом парижской публики, а может, и перед самим королем. Если я решил репетировать и сегодня, значит, в этом виноваты вы и иже с вами. Мы не в Пезнасе, [11] черт возьми! Наш долг, слышите, достичь высот этого места и высокого признания наших благодетелей!

Потрясенная актриса ударилась в слезы и убежала за кулисы, сгорая от стыда, вызванного столь несправедливыми и обидными нападками того, кого она безмерно любила.

— Продолжаем! — крикнул Мольер, не обращая внимания на убитую горем Мадлен.

Заметив замешательство актеров, вызванное отсутствием доньи Эльвиры, мэтр обратился к юноше, сидевшему подле него и составлявшему письмо, которое Мольер недавно ему продиктовал.

— Ликуйте же, мой юный друг! Пришел ваш час. Вы были настолько дерзки, что мечтали играть в комедии? И мнили себя, единственно милостью Божьей, на вершине сего искусства? Ну что ж, вставайте, сбрасывайте с себя лоск, господин мой секретарь! Поднимайтесь на сцену и явите наконец нам свой талант за отсутствием бедняжки Мадлен. По крайней мере, пока она утирает слезы. У нас нет времени терпеть женские слабости.