–  А сколько притч, философских образов, и, я бы сказал, контуров, - мечтательно глядел в небо студент Лупан, - породило это село!

Молодые люди были в восторге. Встав рано утром, разбредались они по Ларге, каждый с огромной тетрадкой, и несколькими ручками, собирать словесный виноград крестьян, пожинать благоуханные плантации их фантазий, скромно поливать пробивающиеся сквозь толщу земляного недоверия ростки честолюбия жителей Ларги. Тем было чем гордиться. Еще бы! Ведь ими заинтересовалась целая фольклорная экспедиция.

Была еще одна причина, по которой Октавиан хотел бы, чтобы их экспедиция длилась вечно. Он был влюблен страшно, и тайно, - о чем знал весь факультет и половина университета, - в свою однокурсницу Елены Сырбу. Она, увы, взаимностью не отвечала: была холодна с ним, как пашни под Бельцами, колюча, как терновник у цыганских полей у Сорок, жгла его насмешкой, как летнее солнце - пустоши Гагаузии. Но окончательно не отталкивала. Ведь внимание Октавиана, - подававшего огромные надежды, - ей льстило.

–  Я бы за такого сразу замуж пошла!
– восторженно делилась с Еленой подружка по комнате в общежитии.
– Хорош собой, горяч, молод, гений!

–  За душой ничего нет, - парировала Елена, - и, если встретит непреодолимое препятствие, то, как все гении, сопьется.

–  Тогда прогони его!

–  Какой смысл мне его отталкивать, - возражала практичная красавица, - если может случится так, что непреодолимых препятствий он не встретит, и станет знаменит на весь мир. За такого можно и замуж пойти.

–  А ну как не дождешься?

–  Что ж, буду льстить себе тем, что в меня был безнадежно влюблен этот бедняжка, - смеялась Елена, - знаменитый ученый Октавиан…

Тот все понимал, но поделать ничего не мог. Ведь Елена вошла в его жизнь прочнее, чем саркома в легкое тяжело больного, гуще, чем наркотик в кровь, цепче, чем паразит в волосы. И вынуть ее из жизни своей Октавиан смог бы, только убрав из своей жизни себя. Но до поры до времени спасала его и любовь к филологии…

–  Когда мы закончим сбор данных, - глядел Октавиан, как сумрак и свет костра танцуют, страстно извиваясь, на лице Елены, - я начну работу над новой теорией.

–  Какой?
– словно нехотя спрашивала красавица, не отрывая взгляда от огня.
– Какой еще теории?

–  Мне кажется, - воодушевлено начал Октавиан, - что нынешняя Италия заняла в сознании этих крестьян место потусторонней жизни вообще.

–  Так не бывает, - лениво прервала его блестящий лингвист, но плохой историк Елена, - есть ведь разделение ада и рая…

–  Это уже более поздняя традиция, - терпеливо объяснил девушке, в которую был влюблен тайно, Октавиан, - а мы имеем дело с невесть как сохранившейся до 21 века ранне-эллинской традицией. Ну, разве не удивительно?!

–  Чем это?

–  Это все равно как… найти в самом центре нынешнего Лондона остатки поселения времен железного века! Представляешь?!

–  Если честно, не очень.

–  Ну, и ладно. В общем, местные крестьяне по складу ума своего принадлежат не к своим современникам по всему миру. Они скорее являются по менталитету обитателями Древней Эллады. В их представлении нет рая и ада, скорее, ад это то, что сейчас представляет собой Молдавия.

–  Вот видишь, есть ад…

–  Но это не ад в его христианской традиции. То древнегреческий ад, в котором нет мучений, а есть лишь небытие. Прерывание жизни, вот что страшило древних греков. Итак, ада у них не было. Соответственно, рая тоже!

–  Олимп…

–  Место для богов и избранных! Причем благочестивое поведение при жизни посмертное место на Олимпе древнему греку вовсе не гарантировало!

–  Интересно…

–  Таким образом, Италия это не рай и не ад для местных крестьян. Это просто сказочная земля, где по рекам текут медовые островки, покачиваясь на волнах молока, а над всем этим свисают утесы из брынзы. Забавно.

–  Немножко да…

Октавиан подбросил хвороста в костер, и, отвернувшись, спросил трещавшие в ночи редкие искры:

–  Могу я задать тебе очень личный вопрос?

–  Задавай, - тихо ответила девушка.
– Если личный…

Октавиан собрался с духом и выпалил:

–  Скажи, почему ты мучаешь меня? Я ведь без ума от тебя, жить не могу, спать не могу, дышать. Ничего не прошу, скажи только, что я тебе просто по нраву. Мне и этого будет довольно, я с этим всю жизнь проживу, как с перчаткой Прекрасной Дамы…

Елена молчала, и молодой филолог понял, что фишка, на которую он все поставил, оказалась проигрышной. Порыв его, казавшийся Октавиану смелым и отчаянно трогательным, девушку лишь напугал и отвратил. Что ж, подумал студент, ждать еще несколько лет все равно бы не смог… не решаясь повернуться к Елене, чтобы не сгореть под ее насмешливым взглядом, он потер руки, и с нарочитым весельем выдохнул: