Вот тогда слово «еда» у них и стало сакральным. Потому что начался Голод с большой буквы.

Мышиные кланы, всегда слегка воевавшие за сферы влияния и за власть, схватились не на живот, а на смерть за пищу. Подземный мир делили и переделили, имея в виду места скопления насекомых и места, где что-нибудь росло. А когда стало совсем туго с продовольствием, охотиться принялись и на себе подобных.

Каннибализм у мышек так жестко, как у людей, никогда не запрещался. А в создавшемся положении у них осталась одна-единственная заповедь: "Кто смел, тот и съел". Что относительно спасло положение, так это только их способность размножаться — у одной мышки за жизнь детенышей рождалось тридцать-сорок, а выживали двое-трое.

Печальный мир.

Излагая эту грустную сагу, Мыш ни одной секунды не сидел спокойно. Я уже тогда подумал, что все эти маленькие прыжочки, дерганье ушами, поднимание хвоста, почесывание и шевеление носом имеют какой-то дополнительный смысл, который нельзя перевести на человеческий язык. Эти мелкие движения, по-моему, сильно раздражали Эдит; в сущности, можно понять, что тяжело воспринимать смысл речи, когда собеседник вертится — но не в данном же конкретном случае!

Впрочем, не это главное.

Когда он закончил рассказывать, я спросил:

— Что будем делать?

Мыш задумчиво почесался и отвечает:

— Я уйду. Позову своих. Ты жди. Думай, как починить гнездо. Слушай.

— Мне, — говорю, — не лучше пойти с тобой?

Он ткнул меня носом в плечо.

— Нет. Ты не пройдешь. Там узко. Нож есть?

— Да, — говорю.

— Хорошо, — пищит. — Дай.

Я ему дал отличный нож с комплектом лезвий и несколько пачек витаминного концентрата. На прощанье он меня понюхал в нос и несколько раз лизнул. Я его погладил в ответ — надеясь, что это адекватно выглядит по здешним меркам.

Мне не хотелось, откровенно говоря, его отпускать — но привести его семью сюда, похоже, было нужно нам обоим.

По нашим бортовым часам уже поздний вечер был, когда Мыш ушел, но Эдит не спала. Во-первых, она выпила многовато кофе, а во-вторых, ей слишком хотелось сделать мне выговор.

Только я вернулся в каюту, как она тут же заявила:

— Вы невыносимый человек, Марсэлл! Слушаете какую-то поганую крысу, а человека не слушаете!

— А что вы, человек, — говорю, — хотите сообщить принципиально интересное?

— Я уже сказала, — говорит. — Нужно срочно улетать отсюда, а не разговаривать с крысами. Что вы там сломали в этом своем звездолете?

— Передатчик и следящую систему, — говорю. — И вдобавок, мы не стоим на грунте, а почти что висим наискосок, касаясь пола этого тоннеля одним амортизатором из трех. Потому что застряли в сломанном потолке. Понимаете?

Она посмотрела на меня с неприязнью. И говорит:

— Я домой хочу. Сейчас же. Мне все это уже надоело. А вы, вместо того, чтобы заниматься делом, расспрашиваете тут говорящих крыс о смысле жизни, — и повысила голос: — Вот что вы расселись?! Думаете, все само починится?!

Я немного подумал и понял, что в чем-то Эдит права. Самое лучшее — поскорее все закончить. Но автоматы нельзя оставлять без присмотра, чтобы мышки не взяли их себе, поэтому нужно выходить и все самому налаживать.

Не слишком большое удовольствие, но придется.

— Утром начну работать, — говорю. — Сейчас уже спать пора.

И Эдит тут же выдает приказным тоном:

— Отправляйтесь спать в рубку. Не надейтесь, что я буду тут с вами ночевать на одной постели.

Я пожал плечами и пошел в рубку. Убавил в каюте свет, дверь закрыл. Только собрался как-нибудь устроиться в кресле, чтобы с него не съезжать — слышу, как Эдит кричит:

— Марсэлл, идите сюда!

Пришлось вернуться. Смотрю — она чуть не плачет.

— Марсэлл, — говорит со слезами в голосе, — как вам не стыдно! Мне же страшно одной, в темноте, койка какая-то кривая и слышно, как там вокруг эти звери бегают! А вам все нипочем — бросили меня и ушли!

Я выровнял койку, как смог. А Эдит всхлипнула и говорит:

— Ну что вы ведете себя, как неживой?!

Я понял это так, что уже можно начинать вести себя, как живой — и начал. Не лишено приятности, хотя и в этих вещах Эдит оказалась особой совсем без фантазии. Но она была очень милая и тепленькая и потом быстро заснула. Только и успела сказать, что мы, Дети Грома, в интимных делах только о себе и думаем, а вот у них на Строне мужчины нежные.

Я еще успел пожалеть нежных мужчин со Строна, засыпая.

Зато следующим утром Эдит спала так крепко, что даже не проснулась, когда я встал с койки. Хотя койка в моей машине очень узкая и на двоих не особенно рассчитана — постоянной подружки у меня не было, а если бы и была, я б не таскал ее с собой в бои и походы. В общем, я встал тихонько, плеснул воды в физиономию, съел что-то условное и пошел заниматься делом, оставив для Эдит кофе и завтрак.

У меня самого здешнее положение с пищей отшибло аппетит напрочь.