— Нет, не ощущаю, — ответил Нокс. — Это старая история, и она должна оставаться таковой. За прошедшее время в моей жизни были другие женщины, а в ее, безусловно, — другие мужчины. Кроме того, я уже стар…

— Должен признаться, вы не выглядите стариком.

— Как правило, я себя им не чувствую и стараюсь держаться соответственно. Но вам лучше спросить об этом молодое поколение.

— Кстати, о молодом поколении: у вас с женой были дети?

— Нет — ни Джуди, ни я их не хотели. Послушайте, доктор Фелл, — взорвался Нокс, — почему мы должны развивать эту тему? Как я уже сказал, Джуди уехала в Сан-Франциско; кто-то говорил мне, что она до сих пор там. В высшей степени маловероятно, чтобы мы когда-нибудь встретились, но, если это произойдет, мы встретимся как чужие люди, какими, по-видимому, были всегда. Какого дьявола мы вообще должны говорить о женщинах?

— Потому что вы хотели знать, что меня беспокоит.

— Ну?

— Ну! — Доктор Фелл сделал выразительный жест рукой. — Мы отплыли из Саутгемптона три дня назад, и пройдет еще три или четыре дня, прежде чем мы сойдем на землю. Возможно, к старости я стал восприимчив к телепатии. И все же — афинские архонты! — как можно объяснить атмосферу этого лайнера, иногда напоминающую дом с привидениями, если не атмосферой, окружающей одну из наших спутниц по плаванию?

Нокс выпрямился:

— Вы, случайно, имеете в виду не леди Северн?

— Ее самую. Но давайте договоримся о терминологии.

— То есть?

— Она — леди Северн из Сомерсета [7] и Канна на Лазурном Берегу, — педантичным тоном продолжал доктор Фелл. — Лорд Северн, кажется, умер несколько лет назад. Все же в списках пассажиров леди Северн фигурирует под именем, с которым она родилась и выступала на сцене, — как Марджери Вейн. Родилась она пятьдесят четыре года назад в Монклере, штат Нью-Джерси, в семье преуспевающего врача. Ее подругой в детстве и во взрослой жизни была Элизабет Харкнесс — девушка одного возраста с ней или, возможно, чуть старше. А теперь, мой дорогой Нокс, я должен обратиться к вашим воспоминаниям молодости. Не сердитесь, мы не станем возвращаться к вашей супруге. Но нам придется вернуться к городу Ричбеллу. Коль скоро вы часто бывали там в юные годы, говорит ли вам что-нибудь имя Эдам Кейли?

Воспоминания Нокса тотчас же пробудились.

— Эдам Кейли! — воскликнул он. — Тот, кто организовал в Ричбелле театр «Маска» с постоянной труппой, кажется, в 1928 году! Они намеревались открыться весной. Тогда я был в колледже и не знаю всей истории, но я слышал…

— Очевидно, вы слышали правду, — прервал Нокса доктор Фелл. — Так как мы все еще занимаемся вопросами биографии, позвольте мне уточнить имена и даты.

Давно усопший Эдам Кейли, которого я немного знал в молодости, родился в состоятельной английской семье в Дублине, кажется, в 1867 году. Он никогда не связывался с ирландскими труппами, стараясь держаться сам по себе. Первый актерский триумф он одержал в дублинском театре «Гейети», который в начале века выглядел почти так же, как теперь. В Лондоне Кейли ожидали еще большие успехи перед Первой мировой войной и во время ее. Специализировался он на шекспировских или романтических ролях. Эдам Кейли был отличным фехтовальщиком даже в тот период, когда это искусство считалось необходимым для любого актера. Он был лучшим Сирано де Бержераком [8] из всех, каких я когда-либо видел.

В конце Первой мировой войны Кейли прибыл в Нью-Йорк и завоевал Бродвей. К середине 20-х годов заработал много денег и вкладывал их, избегая рискованных биржевых спекуляций. Кейли купил дом неподалеку от Ричбелла и стал коллекционировать старинное оружие. Хотя он был уже не молод, но не помышлял об уходе на покой. Кейли мог оставаться на Бродвее, сколько позволял его талант. Но его величайшей мечтой было… Думаю, вам это известно?

— Да, — отозвался Нокс. — Понимаете, даже в те годы для жителей Уэстчестера посещать театры в Нью-Йорке — доставать билеты, ездить туда-обратно — было слишком хлопотно, чтобы проделывать это очень часто. Многие считали, что театр в самом округе с постоянной труппой и годовым репертуаром был бы переполнен в любое время.

Сигара доктора Фелла погасла, но он продолжал ей размахивать.

— Это и было величайшей мечтой Эдама Кейли, — снова заговорил он. — Ему хотелось собрать постоянную труппу, которой он мог бы руководить. На Ричбелл-авеню уже был старый театр…

— «Бижу»! — воскликнул Нокс. — Я его помню. Но…

— Но это был обычный провинциальный театр, в котором иногда выступали захудалые странствующие труппы. К тому же он имел дурную репутацию. Много лет назад, когда там шла какая-то крикливая мелодрама, одна неуравновешенная актриса лишилась рассудка и насмерть заколола другую прямо на сцене. Эдам Кейли не имел бы успеха в старом «Бижу». Вместо того…

Эту часть истории было незачем рассказывать Ноксу. В 1927 году «Бижу» полностью снесли. На его фундаменте к концу года был возведен прекрасный бетонный храм, который Эдам Кейли назвал «Маска». Он был оборудован самыми современными сценическими и осветительными приспособлениями. Но в зрительном зале с его позолотой и алым бархатом, бельэтажем и четырьмя пышно украшенными ложами ощущалось дыхание прошлого. Он почти в точности походил на зал театра «Гейети» в Дублине. К 1928 году строительство было завершено.

— А тем временем, — продолжал доктор Фелл, — наш актер-менеджер не оставался праздным. Эдам Кейли был добросовестным артистом. Он всегда окружал себя способными актерами, пробуждавшими творческий азарт друг в друге, а не превращавшими спектакль в собственное шоу. Для нового театра Кейли должен был укомплектовать первоклассную труппу и подобрать ведущую актрису. Последнюю Кейли выбрал вопреки всем советам — девушку моложе восемнадцати лет и к тому же игравшую только небольшие роли в уличных представлениях. «Я обучу ее, — заявил он. — Подождите и увидите сами». Кейли не только обучил девушку, потратив на это месяцы напряженного труда. В начале 1928 года он женился на ней.