— А ты сомневаешься? — дед видел меня насквозь. — Проверь сам, пожалуйста; отправляйся в любую сторону и никогда не дойдешь до конца, только растратишь целый моток терпения. Мы разжирели сверх всякой меры. Если тут или там ступишь ногой в рассказ, знай, что это лишь малая часть былого прекрасного обрамления.

— Как это бывает с археологическими находками? — спросил я с таким интересом, словно мы еще не ужинали.

— Вроде того. Ты слышал про Александра Македонского?

— Мы в школе учили... — Я важно выпятил грудь.

— Должно быть, какую-нибудь ерунду, — оборвал меня дедушка. — Ты наверняка не знаешь, что здесь, за горой, скрывается часть границы тогдашнего мира, где он побывал. Пойдем туда завтра, я покажу тебе это необыкновенное место. Оно называется Эхей-двор.

Я долго не мог заснуть. Ветер-вихорь, проникнув в открытое окно, запутался в густой занавеси ночи, и она, надуваясь, непрестанно шелестела. Я пытался представить себе Эхей-двор, и мне он виделся как целое село, покачивающееся на самой границе света, то туда, то сюда. Голова у меня кружилась. Сном я укрылся только тогда, когда наши дома и поля, наша река, горы и леса сначала опасно отяжелели, а потом начали медленно, а затем все быстрее и быстрее падать в темно-синюю бездну.

— Вставай! — разбудил меня дедушка. — Вставай, я только тебя и жду.

Дедушка боялся, как бы мне не запретили такое далекое путешествие до Эхей-двора, поэтому еще на рассвете приготовил сумку с хлебом, сыром, абрикосами и веселыми приветствиями — на случай встречи в пути с кем-нибудь из родни или просто с добрым человеком. Из дома мы выбирались на цыпочках, неся в руках скрип половиц. Без шума проскочили мы и сквозь двор, перепрыгивая через ту траву, которая особенно шуршала. У ворот обули звуки шагов, но дедушка осмелел лишь тогда, когда мы уже отошли от дома достаточно далеко, а так как без помощи палки он передвигался довольно неуверенно, ему пришлось опереться на разговор:

— Когда Александр Македонский завоевал весь мир, нанес поражение всем своим врагам, поработил целые империи, превратил в своих подданных многие народы, захватил или получил в подарок множество сокровищ и женщин, — так вот, когда он все это сделал, был он еще очень молод, а уже не представлял себе, на нить какой цели нанизывать дни своего будущего. И это привело его в такое горе, что повалился он на постель и горько-горько заплакал.

Я вприпрыжку бежал рядом с дедушкой и воображал, как плачет Александр Македонский, как от его тяжелых всхлипываний вздрагивают купола роскошного дворца и как слуги лихорадочно снуют по покоям и коридорам, затворяя окна, чтобы бесцельно рассыпавшиеся дни владыки не уплыли безвозвратно куда-то за линию горизонта. Воображал, как глашатаи на площадях грозными голосами зачитывали собравшемуся народу указ: коль скоро кто-либо найдет беглый день жизни Александра, то должен без промедления вернуть его во дворец, а если утаит и оставит себе, то будет распят на площади в присутствии толпы. Воображал, как принадлежащие Александру большеглазые красавицы, каждая надеясь на успех, старательно плетут нити для рассыпавшихся дней государя, и всякий раз, когда какая-нибудь из свежесплетенных нитей рвется, становится все яснее, что жизнь такого мужчины нельзя связать в одно целое, тем более нежной женской рукой.

— Со всех концов империи собрались в столицу известные лекари и знахари, — продолжал дедушка. — Между тем, когда они встретились все вместе, их мнения разошлись. Одни говорили, что Александру в глаз залетела соринка, другие утверждали, что он неосторожно засмотрелся на плакун-траву, третьи считали, что, спрыгивая с коня, он вывихнул взгляд, — не буду перечислять дальше все их соображения, потому что это будет топтанием на месте и мы никогда не доберемся до въездных ворот Эхей-двора. Тем более что все равно никому из этих знатоков не удалось исцелить тяжелую болезнь.

— Но хоть слезы-то они ему утирали? — спросил я в надежде, что дедушка ненадолго остановится — он был так увлечен, что я едва поспевал за ним.

— Да, но это совершенно неважно. Беда уже заглядывала прямо в лицо Александру Македонскому. И вот когда у него почти не осталось слез — а без них, и это было известно уже тогда, душа трепещет от засухи, пока совсем не увянет, — в городе появился паломник; он был сухощав, в сандалиях с завязками из корней и трав, в выкрашенной в черный цвет власянице, а весь его необыкновенный облик венчала возвышающаяся над соломенной шляпой ушастая сова. Услышав о страданиях великого полководца, чужестранец тут же назвал причину болезни Александра: он болеет оттого, что завоевал весь мир. То есть оттого, что ему больше нечего завоевывать!

— Значит, не было лекарства, которое бы его спасло, — подумал я вслух, а про себя сказал с сожалением, что, значит, и этой истории скоро придет конец и что удивительно, как это дедушка выбрал такой короткий посох для столь долгого путешествия.

— Да, именно такой слух, что против болезни Александра нет лекарства, тут же пронесся по всей столице, но чужестранец с ушастой совой на голове заявил, что Александр еще не покорил край света. Он покорил весь мир, но только до его границы. Поэтому вот она, та цель, та нить, на которую могут нанизываться его дни, и пусть слуги широко и без опасений распахнут все окна — с этого часа даже ураган не сможет развеять дни жизни Александра.

И действительно, болезнь властелина тут же как рукой сняло. Он бодро вскочил с постели и приказал снабдить всем необходимым огромную армию для похода на прекраснейшее из царств, объемлющее все сущее, как описал Александру Македонскому край света этот паломник. Еще Александр пожелал богато одарить чужестранца, но тот уже исчез. В покое, где он останавливался, нашли только несколько соломинок, выпавших из его шляпы, и белую кучку дочиста обглоданных мышиных костей.

— И Александр отправился в сторону нашего села? — я замер на месте.