За наш стол подсаживается интеллегентное существо в белой футболке и весьма выразительными глазами. Заказывает такую же пиццу, садится напротив меня и украдкой рассматривает, будто я неизвестный науке зверь. Глаза действительно красивые. Приятный человек непонятного возраста с какой-то своей, скрытой от посторонних внутренней жизнью. На вид лет тридцать пять - сорок, может меньше, мне в общем-то до него нет никакого дела, представился Кадиром. Оказывается, это он с Империей послал нам цветы на дискотеке в «Лагуне». Я тогда сбежала домой одна, ужасно хотелось спать. Никого не видела. А Ниф-ниф осталась, вот и сидит теперь со своей Империей.

– Как меня зовут? – очень серьезно переспросил незнакомец, не сводя с меня глаз.

Кадир!

Он даже удивился, на что я, кривляясь и поджимая губы, заметила, что у меня хорошая память, но для этого надо хотя бы раз показаться или представиться.

Мне было неловко. Не хотелось навязываться.

Оставаясь совершенно равнодушной к его стеснению, я замечаю только, что он быстрее всех съел свою пиццу.

Так оголодал? – с издевкой поднимаю брови.

Эвет. Чок ачим. Очень голодный – он усмехается, поймав мой взгляд. Что ж, этот человек также любит взвешивать слова и играть ими, и это уже забавно.

Через пару часов я проклинала эти чертовы билеты, и Бурсу, и все на свете. Он уже стоял на коленях, и умолял не уезжать. Мы как идиоты бегали по берегу вслед за уходящим солнцем и мешали сосредоточенным фотографам делать красивые фотки молодоженов и зрелых супружеских пар с эффектным захватом в ладонь красного солнышка.

Кажется, в тот вечер мы попали на задний план всех фотографий.

Как мы назовем его? – написала я Ниф-нифу, стоя на остановке в ожидании Махи, моля всех богов, чтобы Маха опоздал, и наш автобус счастливо отчалил бы в Бурсу без нас. Давай «глазки». Тамам, «глазки», ответила Ниф-ниф. «А все-таки ты дура, что уезжаешь.»

Ты наверно очень волновалась?

Почему это?

Оставалось всего пять минут до автобуса.

Ну, опоздал бы. Значит, не судьба.

Мы уже сидим в автобусе с Махой. Не могу же я сказать, что молила всех богов, чтобы в тот момент перестали ходить все долмуши и весь наземный транспорт!

Мы приедем к утру. На вокзале нас встретит мой старый друг. С ним ты можешь обниматься сколько угодно. Я ему доверяю, как себе самому.

Я молчу. Ничего себе. Такое впечатление, что мне не важно, с кем обниматься, лишь бы обниматься. Скорее всего, этот друг окажется жутким уродом. Иначе бы ты, дорогой мой, не говорил бы этого так уверенно.

Кефте

На одной из ночных остановок мы решаем перекусить, садимся в забегаловке и заказываем соджук кефте. Мгновенно приносят два бутерброда с жареной колбасой. Это не очень вкусно, у мусульман свои представления о том, из чего надо делать колбасу. Но последнее время радует любая еда, за которую ты не платишь из своего кошелька. Пока Маха с аппетитом жует жареную колбасу, я не могу отвести глаз от дикого зеленоглазого кота, сидящего со своим другом за столиком напротив. Дикий кот что-то бурно рассказывает, машет руками, сверкает зелеными глазами и бодро впивается зубами в свою гезлеме, она же местная лепешка. Если бы я была великим живописцем, я бы нарисовала эту зеленоглазую харизму, и это было бы очень красиво. В человеке больше животного, гораздо больше, чем он думает. Если бы я была кошкой, я бы прыгнула за их столик без промедления.

Они уже давно заметили, что я мысленно сижу за их столом. Друг кота куда-то выходит и возвращается. Они уже поели, но продолжают сидеть, уже молча, посматривая в мою сторону. Ох, пора сматывать удочки. Маха ничего не замечает, только скрипит челюстями и нахваливает жареный соджук. Лупоглазик ты мой. В компании с тобой никакие коты мне не светят. Покорно плетусь к автобусу, нашему «бродвейскому лимузину». Он доставит нас в край призрачного счастья.

Нас встретил друг Махи, с которым я могла обниматься «сколько угодно». Делать этого мне почему-то не захотелось. Правда, он оказался приятным «эркеком», да еще с огромным носом. Ниф-ниф от такого носа никуда бы уже не отошла. Она уверена на все сто, что величина носа прямо пропорциональна мужской доблести. Меня носы интересуют как-то меньше, может быть, в мужиках мы ищем разное. Иа, например, сходит с ума, увидев тугой кошелек. Кошельки возбуждают меня еще меньше, чем носы. Что нравится мне… надо понять самой… Мои подруги, наверно, честнее. Потому что я люблю играть в самую опасную игру с отвоевыванием душ. На кон, безусловно, ставлю и свою.

Мы сели выпить чаю на вокзале, и пока Маха беседовал с другом, я следила за муравьиной работой в маленьких кафешках. Обозревать удавалось сразу пять «горячих» точек, в каждой кафешке суетилось от четырех до восьми аккуратных молодых людей, среди которых были и активные «зазывалы». Эти отличались особым напором, последней моделью джинсов и модно выстриженной бородкой, не пропускали мимо никого, нисколько не смущались отказом, вежливым или не очень, а каждую девушку провожали долгим-долгим взглядом.

Бурса сразу не поразила. Наверно, нельзя открывать новые места с тем, с кем собираешься расстаться.

Мы уезжаем в Татиль Кой, тихое место под Бурсой, где вода и время затаили дыхание. Нужно снять комнату на ночь, и мы заходим в забавную гостиницу на самом берегу, узкий пятиэтажный подъезд, встроенный в соседние дома, с мелкими комнатушками. От них веет трогательной скромностью. Маха начинает бузить с хозяином относительно цены, это продолжается до тех пор, пока я не решаю поинтересоваться, что же, собственно, происходит. Узнав, что буча поднялась из-за десяти баксов, я прекращаю спор, вынув из кармана зеленую бумажку. Опасаюсь, что Маха в поисках жилья подешевле уйдет от большой воды, разверзшейся перед дверями плесневеющей гостинички. Он ведь не понимает. Никакая бумажка 5Х10 не выдержит конкуренции с этой бесконечной голубой гладью перед окнами.