Я еду так жестко, как только могу. Постоянно выдаю рекорды круга, что означает по одной или полторы секунды выигрыша по отношению к Мэнселлу. Должно хватить, хотя и с трудом.

Я сражаюсь, как и задумано, приближаясь, но потом натыкаюсь на ужасно медленную группу гонщиков, которых обходят на круг. Только Бергер уступил место, все остальные надулись от собственной важности и показали, как они могут повлиять на результаты чемпионата. Мне снова и снова приходится съезжать с идеальной траектории, я теряю шесть секунд и очень зол. Теперь я еду агрессивней и жестче, чем задумывал.

Неожиданно я вижу перед собой Lotus, думаю, что это де Анджелис, которого обошли на круг, потому что то, что это мог быть Мэнселл, мне и в голову не пришло, он ведь далеко впереди. Но потом я вижу, как при торможении у него блокируется переднее колесо, и понимаю, что тут у кого-то проблемы, и что это Мэнселл, и тут же его обогнал.

Я второй, второй, второй, большего мне не надо, больше я и не хочу, осталось только финишировать. Мысль о временном повышении давления наддува постоянно сидит у меня в голове, я знаю, что потратил слишком много топлива. [23]

Я немедленно снизил давление до 1,8 бар, но потом пришлось снова повысить его до обычных 2,2, потому что Сенна начал давить сзади. Я подстраиваю свою скорость под него — что там впереди делает Прост, мне безразлично.

Замечаю, что обойденный на круг Пике постоянно остается у меня за спиной, даже на сниженной скорости. Это в некотором роде трогательно, как будто бы он в случае чего подтолкнет меня к финишной линии, пусть это и ничего не даст, так как запрещено. Но его сопровождение успокаивает. Моя машина молодец и ведет себя хорошо, она меня не бросит, пожалуйста, пожалуйста, еще парочка поворотов, и я ускоряюсь в последний раз и знаю, что в любом случае перекачусь через финишную линию, даже без бензина.

Финиш.

Когда я замедляюсь после черты, ко мне присоединяется Пике и делает вопросительный жест, он точно не знает, стал ли я вторым и, тем самым, чемпионом. Я показал ему, что мне это удалось, и он от радости поднимает кулак, потом за мной пристраивается Лаффит и делает такой же жест. Я ему отвечаю, но он никак на это не реагирует, ни одного жеста. Он ускоряется и уезжает прочь, конечно, мне известно, что он и Прост — хорошие друзья. Я машу зрителям, и они ликуют в ответ, вообще у меня все время было чувство, что португальцы на стороне Лауды, и им, кажется, нравится, что я стал чемпионом мира.

Большая суматоха, когда я остановился. Они хотят как можно быстрее затянуть меня к подиуму, не обращая внимания на потери, но я не даю себя торопить, спокойно снимаю шлем. Спокойно вздохнуть.

Теперь к подиуму. Ален Прост уже стоит наверху. По его лицу я понимаю, что он чувствует, какой это для него удар, он борется со слезами. Я говорю: «Забудь, забудь про это как можно быстрее. Говорю тебе — это был мой год, следующий будет твой. Забудь про все остальное, радуйся будущему году.» Он жадно слушает и благодарен за эти слова (я действительно честно так думал), и я замечаю, как светлеет его лицо.

Я не люблю церемонии награждения. Тебя с силой извлекают из другого далекого мира, в котором ты был последние два часа. Мозг не может сразу справиться с внезапным окончанием абсолютной концентрации и сосредоточения на себе — неожиданно теперь ты принадлежишь всем вокруг, они тебя толкают, хлопают тебя по плечу, какие-то женщины тебя целуют, и человек в галстуке вручает кубок, который ты даже в туалете у себя не поставишь.

Радость от победы, именно в тот момент, когда ты ее достиг, требует тишины. Было бы чудесно выиграть гонку или стать чемпионом, спокойно вылезти из машины и присесть куда-нибудь, где нет ни души. Вместо этого у тебя все болит, ты потеешь как свинья, люди давят на тебя физически, тебя тянут на подиум, как скот на пастбище. Потом начинают играть гимн, а ты совершенно к этому не готов, ничего не чувствуешь. Я стою там, как марионетка с пустыми мозгами и сердцем. Чтобы отвлечься, я заговариваю с другими двумя стоящими там наверху, они еще живут в твоем мире, они на твоей волне.

Отсюда это огромное желание сбежать сразу после гонки. Сначала к вертолету, потом — к собственному самолету и прочь отсюда. А на следующее утро ты встаешь и радуешься чему-то чудесному, тебя никто не толкает и не принуждает. Каждую победу ты по-настоящему осознаешь только на следующее утро.

В Эшториле все было особенно тяжело, но я знал, что на этот раз так должно быть, это часть работы. Я на три с половиной часа застрял на трассе для интервью. Во всей этой суматохе есть что-то противоестественное: если бы развалился не один, а оба турбонагнетателя, сейчас я бы сидел где-то в одиночестве.

Потом быстрее в отель, переодеться — и на обед к Мансуру Ойеху, он снял целый ресторан. Никаких речей, ничего официального. Обида быстро проходит, Прост тоже расслабился, он пришел вместе с принцессой Стефанией из Монако. Вилли Дунгль поклялся напиться, если я стану чемпионом. Теперь все пожелали увидеть лицо гуру фитнеса, когда он будет пить виски. Он геройски выпил, но больше трех бокалов не смог. Мы перебираемся в дискотеку, которую полностью сняла McLaren и в которой, тем не менее, яблоку некуда упасть. Я подготовил подарки для моих восьми механиков — неважно, стану я чемпионом или нет. Большая радость при вручении.