У него Макс учился ремонтировать трактор, потрошить кур, умело обращаться с хорьком, дядиным любимцем, обязанностью которого было истреблять крыс. В этой информационно-образовательной смеси встречались и весьма неожиданные ингредиенты, к примеру, непредсказуемая натура рыжих женщин, достоинства мыла "алеппо", непреходящая ценность хорошего синего костюма — "Составляя завещание, не забудь про своего портного; вот когда ты обязан наконец выплатить ему причитающееся" — и доказавшая свою надежность система беспроигрышной игры в триктрак.

— До чего же я любил летние каникулы, — заключил Макс. — У меня было полное впечатление, что я общаюсь с приятелем постарше, который знает куда больше меня.

— А где же были ваши родители?

— Да мало ли где... В Шанхае, Лиме, Саудовской Аравии... Мой отец был чем-то вроде дипломата, только невысокого ранга. Каждые четыре года его отправляли в очередную Тмутаракань, где никто не играет в крикет и где маленьким английским школьникам никоим образом нельзя находиться.

Вечер таял, наступала ночь; террасу освещало лишь мерцание свечей на столиках да гирлянда круглых разноцветных ламп, обрамлявшая фасад ресторана. Почти все посетители уже отужинали и теперь пили кофе, курили и негромко переговаривались под пение Эдит Пиаф: Фанни поставила этот диск, где любая песня — гимн печали, в каждой слышится рыдание.

Макс заметил, что Кристи уже клюет носом и отворачивается, с трудом подавляя зевоту. Вино, еда и долгий день, вдвое длиннее, чем обычно, давали себя знать. Он помахал Фанни; она тут же принесла счет и стаканчик кальвадоса, после чего пододвинула стул и села.

— Умаялась ваша petite amie [106] , — кивком она указала на Кристи, уже готовую провалиться в сон. — По-моему, вы ее вконец замучили.

На лице Фанни читалось веселое любопытство, глаза при свете свечей непроглядно чернели, под стать ее смоляным волосам.

Макс отхлебнул глоточек кальвадоса. Будто печеных яблок с огня хватил, подумал он и покачал головой: сначала мадам Паспарту, а теперь вот Фанни делает тот же поспешный вывод. Может, это даже лестно?

— Вы ошибаетесь, причина совсем иная, — сказал он. — Она прилетела сюда аж из Калифорнии. Очень долгий перелет.

Фанни с улыбкой потянулась к Максу и взъерошила ему волосы.

— Завтра повезет больше, верно?

Рука ее легла ему на плечо, теплая, невесомая. Он безотчетно провел пальцами вдоль жилки на ее карамельно-коричневой руке, от запястья до локтевого сгиба. Головы их сблизились, он чувствовал на щеке ее дыхание.

— По-моему, я тут мешаю, да? — вдруг спросила Кристи; она уже очнулась от сна и, полуоткрыв глаза, наблюдала за ними.

Макс кашлянул и выпрямился на стуле.

— Я просто плачу по счету.

Они поехали домой. Даже за рулем Макса не покидало восхитительное ощущение от загорелой кожи Фанни — будто у пальцев была своя собственная память. Кристи снова зевнула:

— Извините, что я так вырубилась. И огромное спасибо. Отличный вышел вечер. И насчет кролика вы оказались правы.

— Рад, что он вам понравился, — улыбаясь, отозвался Макс.

Они и не подозревали, что этот вечер станет самым лучшим моментом в их отношениях, — в ближайшие несколько дней все будет совсем иначе.

Вынужденное соседство едва знакомых друг с другом людей часто оказывается мучительным, поскольку появление в доме гостя требует от хозяина предупредительности, иногда ему почти несвойственной. А порой несвойственной вообще, если некоторые привычки стали его второй натурой. Так именно и получилось у Макса с Кристи.

Сложившаяся ситуация изначально казалась им странной и весьма неловкой, которую только усугубляло то, что Кристи позже назвала несовпадением жизненных укладов. Макс привык вставать рано. Кристи готова была спать до полудня. Когда она наконец спускалась в кухню, частенько выяснялось, что Макс слопал все круассаны и выпил до капли апельсиновый сок. Кристи не терпела беспорядка; Макс не только терпел, но и создавал его. Он любил Моцарта; она предпочитала Спрингстина. При этом оба не умели готовить, что не облегчало повседневной жизни. Мадам Паспарту казалась Кристи чересчур любопытной и назойливой; Макс считал ее бесценным сокровищем.

Досаждали и другие мелкие неприятности, столь типичные для старых домов сельской Франции: непредсказуемые перебои с водой — то течет один кипяток, то ледяная, то вообще никакой; нежданные причуды электричества, когда лампочки внезапно начинают мигать, тускнеть и наконец без видимой причины гаснут; рычанье трактора под окном спальни в шесть утра; странный привкус у молока; нашествие насекомых... Все это очень скоро стало раздражать девушку, привыкшую к упорядоченной, комфортной жизни в более современной, удобной и роскошной обстановке Напа-Вэлли. А тут еще и сами французы: сначала держатся очень официально, через минуту — уже запанибрата, стрекочут как пулемет, все одержимы своими желудками и благоухают чесноком; вдобавок все поголовно французы, по мнению Кристи, страдают хронической заносчивостью.

Макс с удивлением обнаружил, что испытывает какое-то извращенное удовольствие, отбивая ее нападки на Францию, французов и время от времени подливая масла в огонь сдержанной критикой Америки. Вот уж чего Кристи спокойно снести не могла. Хотя она была слишком умна, чтобы руководствоваться лозунгом "кто не с нами, тот против нас", ее ставила в тупик и даже сердила присущая, как она считала, европейцам склонность кусать руку, которая так щедро кормила их после Второй мировой войны. Еще больше она разозлилась, когда Макс, рассуждая о благодарности и короткой памяти, напомнил ей о Лафайете [107] и неоплатном долге Америки перед французами. Атмосфера в доме накалялась все больше. Мадам Паспарту тоже чуяла висевшее в воздухе напряжение и, вопреки обыкновению, держалась тише воды ниже травы. Всем было очевидно, что постоянные перебранки добром не кончатся.