В три часа утра мы опять летим – теперь уже над океаном, к Пернамбуко и бразильским берегами. Опять неприятная прикованность к креслам, опять скучающие, сонные и уже знакомые лица пассажиров, не настроенных разговаривать друг с другом. Опять черная тьма вокруг. Единственное развлечение – смотреть в иллюминатор на огненное сияние выхлопных газов, которые вырываются из крайнего правого мотора. Пребываем несколько часов на грани между сном и бодрствованием. Наконец в иллюминатор начинает процеживаться белесоватый дневной свет. Через час мы уже ясно различаем, что летим над скучными, безнадежно серыми облаками. Иногда мы врезаемся в их массу, и тогда серые клочья проносятся мимо иллюминатора с молниеносной быстротой. Время от времени в просветах мы видим океан. Его поверхность недвижна и собрана в мелкие морщинки, как пенка на готовом закипеть молоке. Еще три часа убийственного однообразия, и мы прибываем в Пернамбуко. Сразу всем становится очень жарко – самолет сел, моторы остановились и вентиляторы не работают. Стюардесса просит нас остаться на местах и приготовить санитарные справки. Вскоре дверца самолета открывается, и смуглый малорослый бразильский врач опрыскивает весь салон какой-то вонючей жидкостью. Смысл этого санитарного обряда в следующем: в Дакаре все еще свирепствует желтая лихорадка, и если дерзкий африканский комар забился в салон, он может перенести желтую лихорадку в Бразилию, следовательно, его необходимо уничтожить. Около пяти минут мы потеем и дышим парами вонючей жидкости. В конце этой профилактической церемонии врач громко спрашивает:

– У всех есть справки о прививке оспы?

Пассажиры отвечают нестройным хором, что есть у всех. Расправившись таким эффективным способом с желтой лихорадкой и с оспой, бразильский врач разрешает нам выйти из самолета.

Влажная духота, неприятная в Лиссабоне и мучительная в Дакаре, здесь просто невыносима. Утешает только мысль, что могло быть еще хуже, потому что теперь здесь зима. Но дело в том, что разница между зимней и летней температурой здесь всего полтора градуса. В сущности, температура не выше тридцати, но воздух так насыщен влагой, что тело совсем не дышит. При каждом движении мы обливаемся потом, как будто попали в турецкую баню или в прачечную. От Пернамбуко веет печалью. Когда мы спускались, мы видели низкий болотистый берег, изрезанный лагунами и покрытый зарослями тропической растительности, и стройные силуэты пальм над нею на фоне лазурного неба. Маленькие домишки бедняков, попросту хижины. Постройки на аэродроме старые, убогие. У официантов-мулатов в буфете лица нездорового зеленоватого оттенка, одежда чистая, но поношенная. От их движений, от их лиц и речи веет унылой и сонной апатией. Ни государство, ни авиакомпании не позаботились здесь о фасаде.

После часовой стоянки отправляемся в Рио-де-Жанейро. Пролетаем над Масейо, над Салвадором, над Минас-Жерайс. Летим то над океаном, то над девственными лесами или кофейными плантациями, то над голыми районами рудников. Летим над маленькими редкими селениями, над местами, где шоссейные дороги вьются только по побережью. Центральная часть Бразилии – огромная, таинственная и непроходимая – тонет в тропическом зное и синеватых испарениях. Там, в ее недрах, зеленый ад Амазонки и Ориноко, каучуковых лесов. Там, в ее недрах, драма вымирающих индейских племен, скошенных алкоголем, сифилисом или пулями цивилизованных колонизаторов. Там, в ее недрах, живет Жукундина и ее семья, описанные так душераздирающе в романах Амаду. И наконец, там, в ее недрах, среди негров, мулатов, индейцев, среди неимущих потомков португальских крестьян, среди болезней, голода и человеческих страданий, где, однако, не угасает непоколебимая вера человека в свои силы, берет свое начало бразильская коммунистическая партия, самая большая и самая сильная коммунистическая партия в Южной Америке.

Проходит час за часом, а мы все летим в безоблачном синем просторе, покрывая тысячи километров. Мы уже теряем всякое представление о расстояниях и измеряем их только временем. Наконец спускаемся над заливом Рио-де-Жанейро, окутанным прозрачным туманом.

Аэродром находится на одном из островов в заливе. Чтобы до него добраться, надо проскользнуть между страшными громадами с обрывистыми скалистыми склонами. Это все равно, что благополучно лавировать на велосипеде без тормозов между грудами камней. Каждое мгновение нам кажется, что гигантские крылья «Летучего голландца» заденут скалы и что мы разобьемся на кусочки над трамваями и автомобилями, которые снуют в двухстах метрах под нами. Наконец мы садимся на аэродром. Та же «бразильская» атмосфера, как в Пернамбуко, только жара не такая влажная и душная.

Пока мы пьем кофе, я вспоминаю все известные мне описания Рио. Что же мы увидели, прилетев в этот город? Ровным счетом ничего!.. Самолет – средство, предназначенное для того, чтобы ты ничего не увидел. Итак, наступают последние этапы нашего долгого путешествия. Мы несемся к Монтевидео, значит, еще две тысячи километров. Над Флорианополисом мы попадаем в грозу, а над Порте-Алегре любуемся прекрасным тихим закатом. В Монтевидео нас подстерегает неожиданность – на аэродроме мы дрожим от холода после того, как всего несколько часов назад, в Рио-де-Жанейро, погибали от жары. Мы уже залетели достаточно далеко на юг, где зима – это зима, как у нас. Разница только в том, что север здесь означает жару, а юг – холод!.. Монтевидео и Буэнос-Айрес разделяет широкое устье Ла-Платы, которое наш самолет пересекает меньше чем за полчаса.

Вечером Буэнос-Айрес, если смотреть па пего с самолета, похож на море дрожащих огней. На аэродроме нас любезно встречают двое товарищей из болгарского посольства. Ночуем в отеле. На другой день в восемь часов утра мы должны вылететь в Сантьяго, но нам удается сделать это только в полдень, так как над Андами бушует снежная буря. Что такое снежная буря над Андами, вы, может быть, поймете, если я вам скажу, что большая часть вершин высотой от пяти до семи тысяч метров!.. Железнодорожная линия, связывающая Чили с Аргентиной, поднимается на высоту четыре тысячи метров и зимой не функционирует, так как ее постоянно заваливают снега и лавины. В довершение всего Анды – область вулканическая и подвержена землетрясениям. Обвалы там обычное явление. Единственная возможность перебраться через Анды зимой – это самолет. Итак, мы полетим через Анды на самолете!.. Около двух часов мы несемся над пампой – бесконечными, унылыми, малолюдными равнинами, в сезон дождей, вероятно, способными довести человека до отчаяния.

В любом уголке земли, даже самом захудалом, можно сделать жизнь осмысленной и красивой. Но дело в том, что в пампе как раз отсутствуют всякие общественные и социальные условия для этого. Ниже я опишу вам жизнь в пампе со слов одного аргентинского агронома или жизнь в Гран-Чако со слов болгарских эмигрантов.

День ясный, но мы ничего не видим, так как летим высоко, а поверхность земли окутана синеватыми испарениями. Внезапно на горизонте перед нами возникает гигантская снежная цепь, которая тянется на север и на юг докуда хватает глаз. Даже глядя на нее издали, мы ощущаем в ней что-то апокалипсическое. И вдруг мы входим в огромную массу облаков и тумана; открывшийся вид исчезает. По холоду, по вою моторов, по тому, как натужно свистят компрессоры, которые сгущают воздух в салоне, мы понимаем, что самолет с напряжением набирает высоту, чтобы перелететь через Анды. Пульс и дыхание у нас учащаются. Разговаривать не хочется. Нас охватывает какая-то апатия. Видимо, несмотря на действие компрессоров, воздух в кабине разрежен, и от этого мы ощущаем некоторые физиологические нарушения.

Мы летим на высоте восемь тысяч метров, вероятно, чтобы не врезаться в вершину Аконкагуа высотой больше семи тысяч метров или просто чтобы подняться над бурей. Летим над безбрежной массой черно-серого тумана, а над нами – какое-то странное бесцветное небо со светящимся солнцем. Иногда в черно-серой массе облаков под нами открываются глубокие колодцы, и мы замечаем, что туманы и облака слоятся пластами и эти пласты движутся в противоположных направлениях со скоростью, которая снизу должна быть огромна. Все это продолжается около часа, в течение которого пассажиры усиленно поглощают виски и коньяк, чтобы избавиться от неприятных ощущений. Потом мы начинаем снижаться. Буря и Анды остаются позади.