В какой-то день Валет придушил большого черного хоря. Я снял шкурку, а тушку выкинул за забор в кусты. После этого пес ежедневно туда наведывался: наверное, проверял, до какой стадии разложения дошел его трофей. Когда же последний «созрел», Валет в нем извалялся и, «надушившись», никем не замеченный, пробрался в дом и залез под кровать спавшего Казачкова. Я совершенно убежден, что им руководили самые добрые побуждения, ведь для него тошнотворный смрад протухшего хоря был райским благоуханием, которым он и решил усладить того единственного человека, который проявлял к нему недружелюбие. Так что поступок его следовало расценивать как аванс к примирению и плату добром за зло. К сожалению, Казачков его не понял.

Мы мирно беседовали на крылечке, когда в доме раздался жалобный, душераздирающий вопль, перешедший затем в настоящий каскад отборнейшей ругани. Потом оттуда выскочил Казачков и начал метаться по двору, изрыгая все новые и новые проклятия. Для какого-нибудь Юза Алешковского и других литераторов, трудящихся над обогащением русского языка теми перлами, которые они тщательно переписывают со стен общественных клозетов, рулады Казачкова могли бы послужить источником великого вдохновения. Сочность пущенных в ход выражений была по меньшей мере равна тому убийственному аромату, которым смердело наше жилище!

Комнаты пришлось проветривать, Валета отмывать, а Казачков к перечню гнусных собачьих особенностей прибавил мстительность.

Переход от промысловой к любительской охоте Валету был не по душе. Ему не хватало бескрайних просторов тайги, ежедневной напряженной работы или полной свободы в месяцы охотничьего межсезонья. Не было того, на чем он был воспитан, к чему привык и чего жаждал всем своим существом. Все эти утиные, тетеревиные и вообще птичьи охоты он, по-моему, просто презирал, хотя и делал на них все, что положено лайке. Кабана за дичь он вообще не признавал, и единственные звери, по которым он работал с полной страстью, были рысь и куница, но ведь встречи с ними бывали так редки, а случаи, когда по ним можно было стрелять, и того реже. Режим, любительских охот с его выездами на один-два дня, постоянными встречами с людьми и домашними животными его тоже не устраивал и не давал ему достаточной разрядки. Специально ради собаки я иногда ездил побелковать, но и такие выезды были слишком кратковременны и легки. Пес скучал, жирел, у него проявилась склонность к бродяжничеству, которая и привела его к безвременному концу.

С тех пор я не держал лаек и уверен, что тому, кто не может обеспечить этим прекрасным собакам условий для необходимой им полноценной работы, держать их не следует.