— Снимите повязку.

Цуна осторожно размотал ткань — и ахнул. Рана, которая уже несколько недель гноилась и не хотела заживать, в одну ночь затянулась чисто и гладко. А вокруг нее багровел след засоса.

— Какое же мы дурачье, — сказал от дверей Усуи.

— И чем бы вы помогли? — дернул ртом Сэймэй. — А вот теперь можете. Мне нужно, чтобы пока мы не очнемся, оба, в эту комнату никто не входил. Никто. Ни одна душа, живая или неживая. Хоть господин Тада-Мандзю, хоть Сын Неба.

Сэймэй увидел, как все четверо воспрянули духом. Это было наконец-то задание для них. Понятное, простое.

Он велел подать себе тушь и бумагу для обряда, а также принести соломенную веревку, гвозди и молоток. Пока слуги бегали за всем названным, Сэймэй снял эбоси, распустил волосы и сбросил верхнее платье, оставшись только в свободно ниспадающих нижних одеждах. Платье свое он расстелил рядом с Райко и велел еще подать футон. Когда принесли тушь, он написал на груди Райко знак «кай» — «возвращение», затем трижды обошел постель кругом посолонь, затем вбил четыре гвоздя по четыре стороны от Райко: на севере, на западе, на юге и на востоке — и на этих гвоздях натянул соломенную веревку. Еще один конец веревки он, отрезав, взял в руку.

— Теперь смотрите: когда я закрою глаза, завяжите веревку узлом. Сами не пересекайте этой границы и не позволяйте никому ее пересечь.

Он лег рядом с Райко, с левой стороны, взяв его левую руку в свою правую. Обмотал веревкой запястья, соединив их, потом — сжатые ладони.

— Затяни узел, — велел он Цуне и лег на спину. — А вы, господин Урабэ, что умолкли? Ваши молитвы мне не мешают.

— Но это же…

— Видите ли, господин Урабэ, я, конечно, живу во сне этого мира и торгую его иллюзиями. Но призывы к высшей силе во имя милости к живому мне не вредят. А вашему господину могут помочь… Не так туго, господин Ватанабэ, вы же не хотите, чтобы вашему господину было больно. Связывайте, как связывали бы почетного пленника: крепко, но без жестокости. Да, вот так…

Он закрыл глаза и услышал, как Цуна покидает очерченный веревкой круг.

Время потекло расплавленным желтым воском. С лежащими на полу вроде бы ничего не происходило. Кинтоки выглянул наружу, раздвинув сёдзи — там вроде бы тоже ничего не было видно и слышно.

— Нужно придумать что-то, чтоб не заснуть, — сказал Усуи. — Урабэ хорошо, он сутры читает, а я не знаю ни одной… Кинтоки, может, сыграем партию в го?

— А можно?

— Да отчего же нельзя? Мы же ничего такого ставить не будем.

— С тобой играть неинтересно — сразу понятно, кто победит. — Кинтоки растянулся на полу. — Пусть лучше Цуна сыграет. Начнется чего — разбудите.

Сказано — сделано: велели служанке принести столик для игры, разложили шашки и принялись за игру.

Цуна был не блестящий игрок, но быстро учился. Когда он проиграл две партии, его сменил Урабэ. Кинтоки, лежа на полу с мечом в обнимку, выводил носом так, словно в сякухати дул.

Можно было спать. Можно было играть в го. Хорошо служилому человеку, если есть кому отдавать приказы.

Когда на улице, простучав колотушками, стражи объявили час свиньи, Кинтоки проснулся сам — от холода.

— Что-то подмораживает сегодня, а? — сказал он, растирая плечи.

— Не без этого, — согласился Урабэ, раздумывая над своим ходом. — Цуна, прикажи подать подогретого вина.

— Может, на господина и на Сэймэя одеяло накинуть? — моргнул мальчик.

— Я тебе накину, — Садамицу нахмурился. — Помнишь, что сказал колдун? Никто не должен пересекать веревку после того как она завязана. Сходи за вином.

Цуна вышел из комнаты — а когда возвращался, сёдзи рассекли язычок тумана, но юноша этого не заметил, и увлеченные игрой самураи не заметили тоже. Кинтоки, внимательно разглядывающий доску, почесал затылок.

— Смотри, как бы меч не заржавел, — сказал ему Урабэ через некоторое время.

— И вправду сыро, — Кинтоки поежился. — Жаровня стоит, а как будто и не греет. Угля подсыплю…

— Садамицу вовсе не о том, — улыбнулся Урабэ. — Просто был случай некогда в Китае: один дровосек зазевался, глядя, как два старца играют в го. Потом хватился топора — а тот уже заржавел и топорище истлело.

— Это сколько ж они играли-то? — изумился Кинтоки.

— Сто лет. Когда дровосек вернулся в родную деревню, он застал своих поседевших внуков. Как Урасима Таро. [91]

— Это что получается… — Кинтоки наморщил лоб. — Ни старцам, ни ему за сто лет ни разу не приспичило?

— Заигрались, наверное… — пожал плечами Садамицу. — Не нравится мне этот холод. Ведь тогда… тоже промозгло было, просто сил никаких.

— Да. — Цуна дернул плечами. — И когда богиня за рукой приходила, до костей пробирало.