— Ничего подобного! — хрупкий юноша вспыхнул. — Ну хорошо, я отнесу письмо сначала сестре — и если она мне его вернет, прочитаю и тебе тоже.

— Давай, — мальчики пробрались под веранду, и Юкииэ скрылся за перегородками, а Митицуна притаился внизу.

Через несколько минут Юкииэ снова показался — и вид у него был какой-то сконфуженный.

— Послушай, какая песнь была в этом письме, — сказал он:

— Прозвание моей матушки созвучно слову «тень», — сказал Митицуна. — Ты думаешь, он догадался?

— Конечно, — сказал Юкииэ с непонятной злостью. — Наверное увидел сестрицыны каракули — и подумал, что дама Кагэро не сложила бы таких бездарных виршей.

Он прикрыл глаза и продекламировал:

— Ты точно в нее влюблен, — засмеялся Митицуна. — А что сейчас поделывает сестрица?

— Ревет, — хмыкнул его приятель. — Этот ее неизвестный кавалер написал, что уезжает и не знает, вернется ли… Жалко ее, дуру.

Земля огромна, человек на ней — как пылинка. Земля почти что вечна, человек на ней — как цикада-однодневка. Питается тем, что из земли выходит — а сам удобряет ее тем, что выходит из него, и в свой час в нее ложится. Однако же земля без него обойтись может легко, а он без нее — никак.

Вот и посудите сами, люди добрые: может ли человек владеть землей? Этакая малая букашка — горами и речными долинами? Однодневка — тысячелетними утесами? Если поразмыслить — то никак. Владеть землею могут только боги. А распоряжаться от и имени — потомки богов, то есть государи. О том написано и в законах Тайхо Рицурё: земля вся — государева.

Однако эра Конца Закона все ближе и ближе, и оттого в мире ничто не идет как надо. Земля — государева, а государь — в столице. Воплотившись в тело человека, не может государь один следить за всей землей — и оттого государева земля поделена на клочки, а клочки эти розданы во владение вельможам и называются они — сёэн.

Есть, однако, и земли, все еще принадлежащие государю напрямую. Крестьяне на этих землях не платят податей вельможам — платят только государю, да еще несут воинскую повинность: по одному человеку от пятидворки выставляют в государево войско.

Повинности воинской в сёэнах нет: на что вельможам крестьяне, когда охранную службу у них несут самураи, которые за то жалованье рисом получают? Зато выплаты ячменем, шелком-сырцом и тем же рисом в сёэнах тяжелее. Отчего же из года в год государевы земли пустеют, а крестьяне стремятся всеми правдами и неправдами прикрепиться к земле вельможи?

На то есть несколько причин, и одна из них — та самая воинская повинность. Хочешь-не хочешь, а коль выпал тебе жребий, так бросай хозяйство, покидай жену и малых детей, покупай за свой счет коня и доспех из воловьей кожи, получай из государевых кладовых лук, стрелы и копье, да шагай служить, куда пошлют.

Не радует крестьянина также и повинность по починке дорог и каналов, постройке храмов и дворцов. В год этих повинностей столько набирается, что пустеют государевы земли. У вельмож, конечно, тоже несладко — любят вельможи поспать мягко, сладко поесть, красиво одеться, да щегольнуть друг перед другом роскошью… Однако же приказчики их три шкуры сдерут, а четвертую оставят — чтобы на будущий год было что содрать. Вельможи с крестьянами — как волки с оленями; государевы же сборщики — как лесной пожар, что все подчистую выедает…

Прямые улицы Столицы, пролегающие строго с юга на север и с востока на запад, остались далеко позади, кончилась и упорядоченность, кое-как соблюдавшаяся даже в посадах. Пошли поодаль от дороги кривые хибарки, что не значатся в поквартальных росписях, а населены они неведомым людом, отбросами столицы и провинций, выпавшими из всех реестров, а потому как бы не существующими. Все, что внесено в переписи и податные списки, подвластно императору, упорядочено и подчиняется законам. А что в списки не внесено — то во власти хаоса, лихих, беззаконных людей и бесов всякого рода.

К столице прилегали государевы земли — и потому окрестности были пусты и мрачны. Попадались иногда деревни — но были это деревни-призраки: подъедешь поближе — и ни человека, ни скота не встретишь, только брошенные собаки время от времени попадаются. Где же люди? Угнаны на государевы работы, перебрались в ближайший сёэн либо разбойничать пошли.

Нет, случалось, что горный склон за поворотом оказывался ухожен, террасы на нем — везде исправны, а ветер из деревни доносит запах дыма и навоза. Но тут не нужно Сэймэем быть, чтобы угадать: закончилась государева земля, начались монастырские владения.