Шрифт:
Зашел к директору,- тут же оказался и Мамонтов.
– Простите меня, Николай Хрисанфович, за то, что подвел вас под монастырь,- обратился я к Есилеву.
– Когда уйду на пенсию,- сказал Есилев,- буду вспоминать о таких книгах, как ваша. Спокойные, благополучные книги пролетают, как бабочки, а такие-то «меридианы» застревают в голове, как гвозди.
Есилев был старым опытным издателем, мы все ценили его за ум, честность и принципиальность.
Косил на меня:
– Ты что это за сынов Израиля хлопочешь?
– О ком вы? – не понял я.
– Сорокин от тебя приходил. Тираж ему увеличили, а только в другой раз евреев нам не посылай. У нас своих хватает.
Я стал уверять, что Сорокин – в прошлом рабочий парень, уральский казак. Они не верили. Есилев говорил:
– Дерганый он, будто под рубашку ему елочных иголок насыпали. Я таким не доверяю, не знаешь, куда он завтра шарахнется.
Потом я спрашивал о делах финансовых. У них они тоже были не блестящими, но все-таки прибыль оставалась солидная. Мамонтов мне сказал:
– Финансы – дело его вот, директора. У вас Прокушев – он себя сейчас называет критиком, писателем и выдающимся экономистом. Я, говорит, быстро в денежных делах разобрался.
Есилев просветил меня. Книга в нашей стране, хотя и стоит дешево, в несколько раз дешевле, чем в других странах, но, если она хорошая, раскупается быстро и доход приносит большой. Положим, книга оценена в два рубля. Тираж – сто тысяч экземпляров! На ее производство ушло сто тысяч рублей, а сто-то тысяч – прибыль!…
– Сто тысяч! – восклицал Есилев.- Живая деньга! Вы сколько книг выпускаете? И все художественные, солидные. Да на ваши-то деньги сколько домов можно построить, магазины, типографии. Машины печатные, наборные покупай, бумагу в Финляндии, материал переплетный – балакрон, ледерин, коленкор разноцветный!
Мамонтов внушал:
– Ты, тезка, в дела материальные нос не суй. Прокушев – опасный человек, он наш автор, мы его знаем. Если уж во что вцепится, держаться будет крепко. А у него там Вагин, Дрожжев… Ниточки от них далеко тянутся. Остерегись.
Мудрый и всезнающий Есилев обрисовал портрет Дрожжева.
– Старая лиса, двадцать лет директором типографии был, его всякая собака знает. А сейчас в типографиях, как и в редакциях, у него сродственничков много, то есть братьев-иудеев. Да он с ними-то любое дельце обернет и в узелочек затянет!
Есилев добродушно улыбался, довольный, что к нему приехали за советом.
Я чувствовал отеческое ко мне расположение, но сердце не принимало философию смирения. Ехал от них с твердым намерением еще раз сунуть нос в муравейник.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Вот уж истинно говорят: на ловца и зверь бежит.
Я только начал задумываться над тем, как бы половчее подобраться к Вагину, а затем и Дрожжеву, как мне на стол ложится документ… Подробнейший анализ вагинского механизма распыления наших денег. И анализ этот делал не кто иной, как один из наших художников; его внешность обманула Вагина,- пария приняли за своего и стали давать заказы. Постепенно этот Штирлиц – так назовем его – внедрялся в вагинское братство. Ему все больше доверяли, но затем вдруг узнали: он – родной брат Саши Целищева. И добровольно, с некоторым даже спортивным азартом он расписал все махинации с оплатой труда художников.
Итак, у меня на столе новый документ,- на этот раз самый важный, почти вещественное доказательство.
Я показал его Сорокину и Панкратову. Они дружно заявили:
– Будем раскручивать!
Перед обедом, точно ужаленный, ко мне влетел Прокушев:
– Опять свара!… Опять шантажировать меня этими проклятыми художниками! Да сколько можно? Дайте мне спокойно работать, наконец!
– А и работайте. Вы-то при чем?
Достал из кармана блокнот, искал нужную страницу.
– Мы с вами, Юрий Львович, издатели молодые, многого еще не знаем, а я вот ездил в наш родной «Московский рабочий», так умные люди меня вразумили.
– Какие там, к черту, умные люди! Вы что дурака ломаете? Я же сказал, что финансами занимаюсь я и Дрожжев. Где бумага, которую вам подал какой-то идиот! Дайте мне ее!
Прокушев протянул руку. Она дрожала. И сам он был бледен, нижняя губа дробно, чуть заметно дергалась.
Я понял: бумага его напугала. Отдай я ее, и она потонет в его пухлом портфеле. А в ней цифры, расчеты, выписки из инструкций, расценки, тарифы.
– Нет у меня бумаги,- соврал я.
– Как нет? Мне Сорокин сказал.