Через несколько дней после того, как Клара Фенвик и лорд Долиш, каждый сам по себе, отбыли в Америку, Элизабет Бойд села на кровати и отбросила пышные волосы. За окном пели птицы, сквозь жалюзи светило солнце, а главное — жалобно мяукал Джеймс, требовавший завтрака в половине девятого.

Она вскочила, набросила на хрупкие плечи розовый халатик, сунула маленькие ножки в голубые шлепанцы, зевнула и пошла вниз. Налив Джеймсу молока, она постояла на траве, вдыхая утренний воздух.

Ей был двадцать один год, но подслеповатый наблюдатель принял бы ее за ребенка. Только глаза и подбородок свидетельствовали о том, что перед вами — взрослая, решительная девушка. Глаза у нее, при очень светлых волосах, были карие, очень яркие, смелые и веселые; подбородок — небольшой, но чрезвычайно четкий.

Словно зоркий сторож, она смотрела, чтобы соседский щенок не вылакал молоко. Когда это случалось, кот глядел беспомощно и жалобно. При всей любви к щенку, справедливая Элизабет не могла потворствовать разбою.

День был прекрасный и тихий. Джеймс, допив молоко, стал умываться. С ближнего дерева, липы, осторожно спустилась белка. Из сада доносилось жужжание пчел.

Элизабет любила тихие дни, но опыт научил ее не доверять им. И точно — судя по звукам, что-то приключилось с водой. Вернувшись в кухню, она открыла кран. Появилась тонкая струйка, потом послышалось бульканье. Да, воды нет.

— Ах ты, Господи! — вскричала Элизабет и направилась к лестнице. — Натти!

Ответа не было.

— Натти, миленький!

Наверху кто-то заворочайся. Через некоторое время Клод Натком Бойд явил миру свое лицо с исключительно низким лбом и ничтожным подбородком. Утреннее солнце раздражало его, он заворчал.

Надо сказать, что Натти соответствовал эвклидову определению прямой — у него была только длина. Он рос и рос, пока к двадцати пяти годам не стал окончательно похожим на водоросль. Лежа он походил на шланг. Пока он раскручивался, пришла Элизабет.

— Доброе утро! — сказала она.

— Который час? — глухо отозвался он.

— Девятый. Погода — прекрасная. Птицы щебечут, пчелы жужжат, тепло. В общем, все замечательно.

Натти искоса посмотрел на сестру. Что-то она слишком распелась.

— Прямо-таки всё?

— Ну… воды опять нету.

— А, черт!

— Да, не везет нам.

— Мерзкое место! Когда ты скажешь этому Флаку, чтобы он там починил?

— Когда его встречу. А пока оденься, пожалуйста, и сходи к Смитам с ведерком.

— В такую даль!

— Меньше мили.

— И ведро обратно тащить! Да, прошлый раз меня укусила собака.

— Наверное, ты пригнулся, они этого не любят. Держись прямо, браво…

Натти просто взвыл от жалости к себе.

— Ну, что это! Будишь ни свет, ни заря, гонишь за водой, когда я еле жив, и еще хочешь, чтобы я держался, как тамбурмажор!

— Миленький, лежи, сколько хочешь. А я без воды не обойдусь. Такая уж я, избалованная.

— Надо найти человека для всей этой пакости.

— Как мы будем ему платить? Я еле-еле справляюсь. И вообще, скажи спасибо…

— …что у меня есть крыша над головой. Знаю, знаю. Можешь не напоминать.

Элизабет вспыхнула.

— Какая же ты свинья! Я хотела сказать: «что ты носишь воду, рубишь дрова»…

— Что? Дрова?!

— Это образ. Я имею в виду, «работаешь на свежем воздухе». Очень полезно.

— Не замечаю.

— Ты гораздо спокойней.

— Нет.

Она встревоженно взглянула на него.

— О, Натти! Неужели ты… что-нибудь видел?

— Мне снились обезьяны.

— Мне часто снится всякая чушь.

— За тобой гналась по Бродвею обезьяна во фраке?

— Не волнуйся, это пройдет. Поживешь еще немного здесь…

— Да, надеюсь — немного. Уже две недели, как умер дядя, скоро что-нибудь сообщат.

— Ты думаешь, он оставил нам деньги?

— А как же еще? Мы — его единственные родственники. Я ношу в его честь это омерзительное имя. Я поздравлял его с Рождеством и с днем рождения. Знаешь, у меня предчувствие, сегодня получим письмо. Сходи-ка на почту, пока я таскаю воду. Могли бы послать телеграмму, между прочим.

Элизабет пошла одеваться, заметно погрустнев. Деньги были очень нужны, но жаль, что умер дядя, которого она любила, несмотря на его странности. А еще жаль, что брат снова примется за старое.

Думая все это, она взглянула в окно. Натти понуро плелся к калитке. Вдруг он уронил ведро; видимо, потревожила его одна из здешних питомиц. Когда он ведро поднял, за изгородью появился сосед, мистер Прескот. Тот слез с велосипеда и чем-то махал. Должно быть, он ездил на почту и захватил их корреспонденцию.