Шрифт:
Смерть
Капли красок
1. Всепрощающий
Он горстью мягкою земли и кровь и слезы многим вытер; Он милосерден. В рай вошли блудница бледная и мытарь. И он своим святым простит, что золотые моли гибли в лампадах и меж слитых плит благоуханно-блеклых библий. 2. Joie de vivre [2]
И в утро свежее любви на берег женственно-отлогий мы выбегали, и твои босые вспыхивали ноги. Мы задыхались в серебре осоки сочной, и, бывало, подставя зеркальце к заре, ты отраженье целовала. 3. Крымский полдень
Черешни, осы — на лотках; и, точно отсвет моря синий, на знойно-каменных стенах горят, горят глаза глициний. Белы до боли облака, ручей звездой в овраге высох, и, как на бархате мука, седеет пыль на кипарисах. 4. Былинки
Мы пели в поле, и луны блуждало блещущее диво. Былинки были так бледны, так колебались боязливо. Мы шли, и, может быть, цветок, между былинками, в тревоге шепнул: «Я вижу — я высок: блуждают блещущие боги…» 5. Художник
Он отвернулся от холста и в сад глядит, любуясь свято полетом алого листка и тенью клена лиловатой; любуясь всем, как сын и друг, без недоверья, без корысти, и капля радужная вдруг спадает с вытянутой кисти. 6. Яблони
Где ты, апреля ветерок, прелестный, в яблони влюбленный? Цветут, цветут, а ты снежок сдуваешь этот благовонный… В былые, благостные дни, в холодном розовом тумане, да, сладко сыпались они, цветы простых очарований. 7. Речная лилия
На лодке выцветшей вдвоем меж камышей мы проплываем. Я вялым двигаю веслом, ты наклоняешься над краем. И зеленеет глубина, И в лени влаги появленье лилеи белой, как луна, встречаешь всхлипом восхищенья… 8. В лесу
Шептала, запрокинув лик, ты о разлуке предстоящей, а я глядел, как бился блик на дне шушукающей чащи, как — в дымке — ландыша душа дышала, и как с тонкой ношей полз муравей, домой спеша, такой решительный, хороший… 9. Вдохновенье
Когда-то чудо видел я; передаю созвучьям ныне то чудо, но душа моя — как птица белая на льдине, и хоть горит мой стих живой, мне чуждо самому волненье. Я скован. Холод заревой кругом. И это — вдохновенье… 10. La Morte De Arthur [3]
Все, что я видел, но забыл, ты, сказка гулкая, напомни; да: робким рыцарем я был, и пряжка резала плечо мне. Да. Злая встреча у ручья в тот вечер шелково-зеленый, кольчуги вражьей чешуя, и конь под траурной попоной. 11. Decadence [4]
Там, говорят, бои, гроза… А в Риме сумеречном, тонко подкрасив грустные глаза, стихи расплескиваю звонко. Но завтра… Сердца стебелек я обнажу, из нежной раны в воде надушенной дымок возникнет матово-румяный… 12. Крестоносцы
Когда мы встали пред врагом, под белоснежными стенами, и стрелы взвизгнули кругом, Христос явился между нами. Взглянул — и стрелы на лету в цветы и звезды превратились и роем радостным Христу на плечи плавно опустились. 13. Кимоно
Дыханье веера, цветы, в янтарном небе месяц узкий… Зевая, спрашиваешь ты, как слово happiness [5] по-русски. А в тучках нежность хризантем, и для друзей я отмечаю, что месяц тающий — совсем лимона ломтик в чашке чаю. 14. Meretrix [6]
Твой крест печальный — красота, твоя Голгофа — наслажденье. Скользишь, безвольна и чиста, из сновиденья в сновиденье, не изменяя чистоте своей таинственной, кому бы ни улыбались в темноте твои затравленные губы. 15. Достоевский
Тоскуя в мире, как в аду, уродлив, судорожно-светел, в своем пророческом бреду он век наш бедственный наметил. Услыша вопль его ночной, подумал Бог: ужель возможно, что все дарованное Мной так страшно было бы и сложно? 16. Аэроплан
Скользнув по стоптанной траве, взвился он звучно, без усилья, и засияли в синеве давно задуманные крылья. И мысли гордые текли под музыку винта и ветра… Дно исцарапанной земли казалось бредом геометра. 17. Наполеон в изгнании
Дом новый, глухо-знойный день и пальма, точно жестяная… Вот он идет, глядит на тень свою смешную, вспоминая тень пестрых шелковых знамен у сфинкса тусклого на лапе… Остановился; жалок он в широкополой этой шляпе… 6–24 декабря 1919 2
Радость жить (фр.).
3
Смерть Артура (фр.).
4
Упадок (фр.).
5
Счастье (англ.).
6
Блудница (лат.).
Детство
1
При звуках, некогда подслушанных минувшим, любовью молодой и счастьем обманувшим, пред выцветшей давно, знакомою строкой, с улыбкой начатой, дочитанной с тоской, порой мы говорим: ужель все это было? и удивляемся, что сердце позабыло, какая чудная нам жизнь была дана… 2
Однажды, грусти полн, стоял я у окна: братишка мой в саду, Бог весть во что играя, клал камни на карниз. Вдруг, странно замирая, подумал я: ужель и я таким же был? И в этот миг все то, что позже я любил, все, что изведал я — обиды и успехи — все затуманилось при тихом, светлом смехе восставших предо мной младенческих годов. 3
И вот мне хочется в размер простых стихов то время заключить, когда мне было восемь, да, только восемь лет. Мы ничего не просим, не знаем в эти дни, но многое душой уж можем угадать. Я помню дом большой, я помню лестницу, и мраморной Венеры меж окон статую, и в детской полусерый и полузолотой непостоянный свет. 4
Вставал я нехотя. (Как будущий поэт, предпочитал я сон действительности ясной. Конечно, не всегда: как торопил я страстно медлительную ночь пред светлым Рождеством!) Потом до десяти, склонившись над столом, писал я чепуху на языке Шекспира, а после шел гулять… 5
Отдал бы я полмира, чтоб снова увидать мир яркий, молодой, который видел я, когда ходил зимой вдоль скованной Невы великолепным утром! Снег, отливающий лазурью, перламутром, туманом розовым подернутый гранит, — как в ранние лета все нежит, все пленит! 6
Тревожишь ты меня, сон дальний, сон неверный… Как сказочен был свет сквозь арку над Галерной! А горка изо льда меж липок городских, смех девочек-подруг, стук санок удалых, рябые воробьи, чугунная ограда? О сказка милая, о чистая отрада! 7
Увы! Все, все теперь мне кажется другим: собор не так высок, и в сквере перед ним давно деревьев нет, и уж шаров воздушных, румяных, голубых, всем ветеркам послушных, на серой площади никто не продает… Да что и говорить! Мой город уж не тот… 8
Зато остались мне тех дней воспоминанья: я вижу, вижу вновь, как, возвратясь с гулянья, позавтракав, ложусь в кроватку на часок. В мечтаньях проходил назначенный мне срок… Садилась рядом мать и мягко целовала и пароходики в альбом мне рисовала… Полезней всех наук был этот миг тиши! 9
Я разноцветные любил карандаши, пахучих сургучей густые капли, краски, бразильских бабочек и английские сказки. Я чутко им внимал. Я был героем их: как грозный рыцарь, смел, как грустный рыцарь, тих, коленопреклонен пред смутной, пред любимой… О, как влекли меня Ричард непобедимый, свободный Робин Гуд, туманный Ланцелот! 10
Картинку помню я: по озеру плывет широкий, низкий челн; на нем простерта дева, на траурном шелку, средь белых роз, а слева от мертвой, на корме, таинственный старик седою головой в раздумии поник, и праздное весло скользит по влаге сонной, меж лилий водяных… 11
Глядел я, как влюбленный, мечтательной тоски, видений странных полн, на бледность этих плеч, на этот черный челн, и ныне, как тогда, вопрос меня печалит: к каким он берегам неведомым причалит, и дева нежная проснется ли когда? 12
Назад, скорей назад, счастливые года! Ведь я не выполнил заветов ваших тайных. Ведь жизнь была потом лишь цепью дней случайных, прожитых без борьбы, забытых без труда. Иль нет, ошибся я, далекие года! Одно в душе моей осталось неизменным, и это — преданность виденьям несравненным, молитва ясная пред чистой красотой. Я ей не изменил, и ныне пред собой я дверь минувшего без страха открываю и без раскаянья былое призываю! 13
Та жизнь была тиха, как ангела любовь. День мирно протекал. Я вспоминаю вновь безоблачных небес широкое блистанье, в коляске медленной обычное катанье и в предзакатный час — бисквиты с молоком. Когда же сумерки сгущались за окном, и шторы синие, скрывая мрак зеркальный, спускались, шелестя, и свет полупечальный, полуотрадный ламп даль комнат озарял; безмолвно, сам с собой, я на полу играл, в невинных вымыслах, с беспечностью священной, я жизни подражал по-детски вдохновенно: из толстых словарей мосты сооружал, и поезд заводной уверенно бежал по рельсам жестяным… 14
Потом — обед вечерний. Ночь приближается, и сердце суеверней. Уж постлана постель, потушены огни. Я слышу над собой: Господь тебя храни… Кругом чернеет тьма, и только щель дверная полоской узкою сверкает, золотая. Блаженно кутаюсь и, ноги подобрав, вникаю в радугу обещанных забав… Как сладостно тепло! И вот я позабылся… 15
И странно: мнится мне, что сон мой долго длился, что я проснулся — лишь теперь, и что во сне, во сне младенческом приснилась юность мне; что страсть, тревога, мрак — все шутка домового, что вот сейчас, сейчас ребенком встану снова и в уголку свой мяч и паровоз найду… Мечты!.. 16
Пройдут года, и с ними я уйду, веселый, дерзостный, но втайне беззащитный, и после, может быть, потомок любопытный, стихи безбурные внимательно прочтя, вздохнет, подумает: он сердцем был дитя! 21–22 августа 1918 Ангелы
1. Серафимы
Из пламени Господь их сотворил, и встали они вокруг Него, запели, заблистали и, ослепленные сияньем Божества, расправили крыла и заслонились ими, и очи вспыхнули слезами огневыми. «Бог — лучезарная, безмерная Любовь!» — шестикрылатые запели Серафимы; метнулись, трепеща, приблизились и вновь откликнулись, огнем божественным палимы, и слезы райские из ангельских очей свободно полились, блеснув еще светлей… Одни на небесах остались, и звездами их люди назвали. Они горят над нами, как знаки Вечности… Другие — с высоты упали в этот мир, и на земле их много: живые отблески небесной красоты, хвала, предчувствие сияющего Бога, и пламенной любви блаженная тревога, и вдохновенья жар, и юности мечты. 2. Херувимы
Они над твердью голубой, покрыв простертыми крылами Зерцало Тайн, перед собой глядят недвижными очами и созерцают без конца глубокую премудрость Бога; и, содрогаясь вкруг Творца и нагибаясь, шепчут строго друг другу тихое: «Молчи!», и в сумрак вечности вникают, где жизней тонкие лучи из мира в мир перелетают, где загораются они под трепетными небесами, как в ночь пасхальную огни свеч, наклонившихся во храме. И бытие, и небосвод, и мысль над мыслями людскими, и смерти сумрачный приход — все им понятно. Перед ними, как вереницы облаков, плывут над безднами творенья, плывут расчисленных миров запечатленные виденья. 22 сентября 1918 3. Престолы
Стоял он на скале высокой, заостренной… В широкой утопала мгле земля далекая. Стоял он на скале, весь солнцем озаренный. От золотых вершин равнину заслонив, клубились тучи грозовые, и только вдалеке сквозь волны их седые чуть вспыхивал залив. И на горе он пел, задумчиво-прекрасный, и видел под собой грозу, извивы молнии, сверкнувшие внизу, и слышал гром неясный. За тучей туча вдаль торжественно текла. Из трещин вылетели с шумом и пронеслись дугой над сумраком угрюмым два царственных орла. Густая пелена внезапно встрепенулась, и в ней блеснул просвет косой. Прорвал он облака. Волшебно пред горой равнина развернулась. И рощи темные, и светлые поля, и рек изгибы и слиянья, и радуги садов, и тени, и сиянья — вся Божия земля! И ясно вдалеке виднелась ширь морская, простор зеркально-голубой. И звучно ангел пел, из мира в край иной неспешно улетая. И песнь растаяла в блуждающих лучах, наполнила все мирозданье. Величие Творца и красоту созданья он славил в небесах… 26 сентября 1918 4. Господства
Заботлива Божественная мощь. Ей радостный дивится небожитель. Оберегает мудро Промыслитель волну морей и каждый листик рощ. Земных существ невидимый Хранитель, послушных бурь величественный Вождь, от молнии спасает Он обитель и на поля ниспосылает дождь. И ангелы глядят, как зреет нива, как луг цветет. Когда ж нетерпеливо мы предаемся гибельным страстям и поздняя объемлет нас тревога, слетает в мир посланник чуткий Бога и небеса указывает нам. 26 сентября 1918 5. Силы
Поведал ангел мне: порочная жена для ветреных утех покинула супруга, и вскоре умер он, жестокого недуга недолгий, кроткий раб… Из-за морей она, вину свою познав, тревожно возвратилась, прощенья жаждала и только прах нашла… Ночь беспросветная, печали ночь сошла. Вдова бессонная рыдала и молилась, томима памятью блистательных грехов, и медленно брела по дому. Звон шагов, скрип половиц гнилых в покоях одиноких, все было как упрек, и слезы без конца лились и сердце жгли. Исчез с ее лица румянец радостный. В ее мольбах глубоких, в дрожанье сжатых рук смерть ранняя была. Тускнели впалые, заплаканные очи, но скорбная душа ответа все ждала. Воистину она раскаялась в те ночи! И это видел Бог, и Он меня призвал и чудо совершить позволил: я из рая спустился в некий сад, могилу отыскал, как вихорь, пролетел над гробовым крестом, и сила дивная, мне данная Творцом, вдохнула снова жизнь в безобразное тело… Земля растрескалась. Могила опустела. Передо мной стоял недавний труп, теперь — широкоплечий муж; и я, взмахнув крылами, «Иди!» сказал ему, и твердыми шагами он к дому подошел, раскрыл бесшумно дверь, вошел, как некогда, высокий, тихий, стройный, благословил ее, в чело поцеловал и вновь ушел во мрак с улыбкою спокойной. 27 сентября 1918