Как и предполагал Николас, понадобилась немалая изворотливость, чтобы уладить формальности быстро и втайне, но в конце концов им повезло… ну и щедрые чаевые, которые Николас совал направо и налево, разумеется, возымели нужное действие.

«Во всяком случае, пока все идет хорошо», – думала Фенела десять минут спустя после своего превращения в жену сэра Николаса и впервые с интересом смотрела в будущее: что-то оно ей готовит?

Она открыла глаза. Николас входил в комнату в сопровождении говорливой хозяйки гостиницы, в руках которой поблескивал поднос со стаканами.

– Как вы думаете, что я нашел? – торжествующе спросил Николас с ребячливой улыбкой. – Шампанское! У них там в подвале одна бутылка завалялась, представляешь? Я готов разрыдаться, если вино испорчено – отдает на вкус пробкой или еще что-нибудь…

– Поберегите ваши слезы для более подходящего случая, молодой человек, – вмешалась хозяйка. – Вино первоклассное, вам понравится. У вас такой вид, словно вы собрались отпраздновать что-нибудь?

– Да, – удовлетворил любопытство хозяйки Николас.

– О, я сразу же догадалась! А что – помолвку или свадьбу?

– Ну разве можно задавать так много лишних вопросов? – осадил ее Ник.

– Ладно, ладно, что бы вы там ни отмечали – желаю удачи! Я сама вот уже сорок лет как замужем и жалела-то об этом всего лишь дюжину раз, не больше. Кто может похвастаться, что прожил удачнее? И знаете что? Ежели уж ссориться начнете – ну а кто из порядочных людей не скандалит порой? – то помните, что всегда стоит пойти на мировую.

Она подмигнула новобрачным, протерла стаканы краем своего передника и вскрыла бутылку.

– Ого! Видали, как закупорено?! Лучше не сыщете! – заявила она, вручая пробку Нику.

Хозяйка разлила вино и оставила их одних.

Николас протянул один стакан Фенеле и приподнял свой собственный. Он заколебался, прежде чем пригубить его, и странное смущение внезапно овладело обоими.

– Что полагается говорить в подобных случаях? – спросил Ник.

– Не знаю, – ответила Фенела, – я еще ни разу не выходила замуж.

Слова прозвучали непринужденно, но горькая мысль пронзила ее мозг: будь она с Рексом, она бы этого не сказала. Потому что Рекс и сам знал бы, что говорить и как действовать.

О, вместо этой ужасной неловкости она вся лучилась бы счастьем, целиком поглощенная своей любовью, сверх всякой меры довольная тем, что принадлежит наконец милому возлюбленному и знает, что столь же бесконечно любима.

– Но я обязательно должен кое-что сказать, – настаивал Ник. – Традиции того требуют. Хотя слова в подобных случаях абсолютно бессильны. – И он вновь приподнял стакан. – За Фенелу, мою любимую, – произнес он глухим от смущения голосом.

Фенела почувствовала, что дрожит, и заставила себя смело взглянуть ему прямо в глаза, говоря при этом срывающимся голосом:

– Я хотела бы выпить за ваше счастье, Ник.

– А я счастлив, – откликнулся он. – И хочу, чтобы вы знали: я уже и так несказанно счастлив!

Фенела поставила стакан на место.

– Как бы мне хотелось, Ник – ради вас же самого! – чтобы все было по-другому… но я уже объясняла, в чем дело, и вы сказали, что поняли.

– Да-да, я понял… по крайней мере пытаюсь понять, но, Фенела, это никак не мешает мне любить вас!

«Ох, не следовало мне так поступать с ним, – подумала Фенела. – Это ошибка, преступление – ведь он еще очень юн!»

Впрочем, она с самого начала не лукавила и была с ним совершенно откровенна. Тогда вечером, во время объяснения в кустарнике, она призналась ему, что любит другого. В разговоре не упоминалось никаких конкретных имен, тем не менее Фенела считала, что Ник не мог не знать: имелся в виду именно Рекс.

Она слышала свой голос – тихий, дрожащий, запинающийся на каждом слове – и все-таки с решимостью продолжающий изливать ее потаенные чувства.

– Я люблю другого. Вы обязательно должны узнать об этом прежде, чем мы решим, как нам быть дальше. Я люблю его так сильно, как уже никого и никогда полюбить не смогу… и, чтобы быть до конца честной, я обязана сообщить вам об этом.

Закончив свое признание, Фенела подумала, какой же сумасшедшей надо быть, чтобы вот так, как сейчас она, разрушить не только свое будущее, но и лишить My ее единственного шанса на счастье.

И еще Фенеле казалось, что это признание ее вынудил сделать Ник своей порядочностью, добротой и прежде всего той любовью, которую он испытывал к ней, Фенеле.

Не было никакой возможности забыть о том, что он любит ее. Даже в таком состоянии, когда все мысли Фенелы были поглощены ее собственными неприятностями, она заметила это в страстном тоне голоса, в пожатии руки; казалось, что она – любовь Николаса – витает в окружающем воздухе, а Фенела могла предложить в ответ лишь благодарность и сострадание.