Фенела расхохоталась.

– А не кажется ли тебе, что мы сами делаем из себя посмешище? Знаешь, мы и не заметили, как у нас с тобой развился настоящий комплекс на этой почве.

– Ну, не знаю… – пожала плечами My. – Мы же все равно не похожи на других людей. А как бы я хотела стать самой рядовой девчонкой, как все в нашей школе.

Ох, видела бы ты нашу директрису, когда чьи-нибудь мамаши являются в школу! Пускай они тупые уродины, но она прямо готова наизнанку вывернуться, чтобы им угодить, особенно знатным всяким, с титулом…

– Милая моя, тебе ничего не остается, как выйти замуж за герцога, тогда все будут суетиться вокруг твоей особы, а ты только знай себе командуй!

– О, как бы это было здорово! Ой, Фенела, открыть тебе один секрет?

Однако что там собиралась поведать сестре My, навеки осталось тайной, ибо в этот момент снизу, из холла, раздался свирепый вопль Саймона:

– Фенела! Фенела!!!

– Что такое? – всполошилась Фенела, распахнув дверь и сбегая к нему.

– Дай бинт, йод или что-нибудь! – он вытянул вперед руку, и дочь увидела на запястье порез, обильно кровоточащий.

– Что ты с собой сделал? – изумилась она.

И, не дожидаясь ответа, бросилась наверх, в детскую, где в аптечке над раковиной Нэнни хранила все необходимое для первой медицинской помощи.

В один миг девушка схватила йод, ножницы, бинт и вату. Саймон внизу, в холле, ожидал ее возвращения.

– Пойдем лучше в туалет, – предложила дочь. – Вдруг рана грязная – я промою.

– Чистая она, не надо.

– Ну как это тебя только угораздило?!

– Это не меня. Это дьявол Илейн… Еле-еле удалось перехватить ее руку, а то всадила бы лезвие мне в самую грудь.

– Боже мой! – вскричала Фенела. – Да что с ней творится такое?! С чего бы это вдруг?!

– Так, рассердилась на меня малость, – отвечал Саймон с обезоруживающей улыбкой. – Портретик ей не понравился…

– А что там такого плохого?

– Ничего там такого плохого нет. Просто не понравился, и все. Хотела исполосовать холст на куски, да я не дал – вот и повернула оружие против меня.

– Картина окончена?

– Практически да. Еще парочку часов – платье кое-где отделать, – и хватит.

– Что же, я никому не позволю испортить картину, – с мрачной решимостью объявила Фенела. – Она моя, Саймон. Ведь ты же обещал, правда?

– Ну, тебе придется изрядно попотеть, чтобы заполучить ее: Илейн пойдет на все ради ее уничтожения, ни перед чем не остановится, даже если придется весь дом спалить…

– Да что ты там такое нарисовал?! – не выдержала Фенела.

Она закончила бинтовать его запястье и уже собралась было отнести все вещи наверх.

– Хочу посмотреть на нее.

– Тогда пошли.

Девушка догадывалась, что отец отколол какую-то шутку, немало его позабавившую, и скорее поспешила в мастерскую. Илейн нигде не было видно, зато картина стояла на мольберте – целая и невредимая. Фенела подошла к ней и буквально остолбенела… Это было жестоко, почти зверски жестоко, хотя так тонко и умно написать портрет мог только Саймон Прентис.

Чем больше она смотрела, тем яснее понимала, что Саймон это задумал с самого начала: и дочь задавалась – в который уже раз! – мучительнейшим вопросом: что же за человек такой ее отец?!

– Ну, что скажешь? – спросил через плечо дочери Саймон.

Фенела перевела дух.

– Восхитительно… но, Саймон, как только тебе пришло в голову?!

– Да так вот, ни с того ни с сего вдруг и пришло, – невозмутимо ответил художник.

Фенела вдруг заметила, что отец ее счастлив до умопомрачения и крайне доволен собой: вылитый мальчишка, которому удалось ловко провести кого-нибудь!

Фенела подумала, что и в самом деле уж Илейн-то досталось не на шутку! И если Саймон хотел одержать над ней верх, то это ему несомненно удалось. Женщина сидела на картине почти спиной к зрителю, глядясь в створку трельяжа. Потрясающей красоты волосы рассыпались по плечам, червонное золото локонов особенно искусно перекликалось с золоченой рамой зеркал и купидонами, приподнимающими завитки резных лент над центральной частью.

Мягкий свет лился откуда-то из глубины картины, оттеняя стул и столик, высекая блики на округлостях ножек и старинной резьбе. Но что это все значило по сравнению с изображением лица женщины, смотрящейся в зеркало.

Она была красива, никто не стал бы этого отрицать, но – увядающей, обреченной красотой…

Саймону, с его удивительным чутьем художника, удалось одновременно превознести красоту Илейн и – уничтожить ее!

Прентис написал свою подругу гораздо более привлекательной, чем она была на самом деле, а потом все испортил всего несколькими мазками кисти, после чего в выражении лица женщины явственно проступили страх и отчаяние.