Ханси прикидывал, у кого бы попросить трактор и во сколько обойдется расход аккумуляторов (на горящие фары). Прикидывая, он глядел в окно. Взгляд его блуждал по Главной площади, вокруг фонтана. Вдруг Ханси увидел, как подкатила огромная легковая машина. Длиннющий черный лимузин с переливчато-зеленым ветровым стеклом. Из машины вылезли трое господ, столько же дам, собака и ребенок. У мужчин на головах были тирольские шляпы, на ногах синие джинсы, а их солидные животы обтягивали дубленые полушубки. Дамы были в меховых шубах. Собака была затянута в костюмчик из розоватой пленки — торчала только головка, куцый хвост и лапы. На ребенке были кожаные штаны, курточка, расшитая национальным орнаментом, и лисий треух с лисьим же хвостом. Хотя все окна в классе были закрыты, Ханси расслышал, как одна дама сказала «laaaveli», а один из господ сказал «wooonderful».

Ханси поднял руку.

— Господин учитель, выйти можно — живот схватило!

Господин учитель кивнул, Ханси выполз из класса. Пулей вылетел из ворот пришкольного участка, обогнул здание школы и нос к носу столкнулся с лимузинными господами. «Американцы, — частенько говаривал его отец, — американцы, вот что нам нужно!»

Ханси знал несколько слов по-английски. Он вырос перед лимузинными господами и сказал по-английски, с акцентом:

— Пошли, пошли есть и пить, пошли хорошо есть и пить! Американцы сначала отказывались. Но собачке в розовопленочном костюмчике Ханси понравился, и когда Ханси распахнул дверь отцовского ресторана, собачка шмыгнула туда первой. Американцы как привязанные покорно двинулись за ней. Ханси сдал собаку и американцев с рук на руки своему отцу и помчался в школу.

— Долго же ты пропадал, — сказал господин учитель Ханси.

— Живот адски скрутило, — ответил Ханси.

Следующим уроком было чистописание; его Ханси вовсе терпеть не мог. Он то и дело поглядывал в окно. Нацарапав очередную скособоченную букву, он тут же стрелял взглядами в окно. После двенадцатой буквы он увидел, как на Главную площадь въехала еще одна машина. Маленькая замызганная легковушка с табличкой ПРЕССА на лобовом стекле. Из нее вылезли двое мужчин с фотоаппаратами, футлярами, длинными волосами и в кожаных пальто. Они осмотрели черный лимузин спереди, сзади, с боков и понимающе переглянулись. Они заглянули внутрь лимузина и опять переглянулись. Потом стали озираться по сторонам.

— Простите, мне опять надо! — взвыл Ханси и при этом изобразил на лице такое отчаяние, что господину учителю и в голову не пришло, будто Ханси мог лукавить.

— Только живо! — разрешил господин учитель.

И Ханси исчез. Опять через черный ход, через пришкольный участок, вокруг школы, прямо к длинноволосым мужчинам.

— Не могу ли я вам помочь? — спросил он.

— Можешь, сын мой, — сказал один.

— Где мистер Сэм Промоузглинг и его свита? — спросил другой.

— Мы сидим у них на хвосте! — сказал первый.

— Они что, преступники? — насторожился Ханси.

— Миллионеры! — рассмеялся другой.

— Этот мистер Сэм Промоузглинг из тех баснословных богачей, что не сходят со страниц толстых иллюстрированных журналов. Для нас каждый его вздох важен.

— Он в ресторане сидит.

Ханси довел двух мужчин до входа в отцовское заведение, после чего снова вернулся к чистописанию. И одолел еще целых три буквы.

Мистеру Промоузглингу и его семейству в Верхнем Дуйберге понравилось. Они отведали жаркое из свинины и клецки и все нашли «wonderful». После обеда они пожелали, чтобы им продемонстрировали дуйбол. Его они тоже нашли «wonderful». Что до мистера Промоузглинга, то он не прочь был и заночевать в Верхнем Дуйберге, но мисс Промоузглинг всенепременно требовался апартамент из трех комнат и два телевизора. Ничего подобного Лисмайер предложить не мог. Кроме того, Промоузглинги забыли взять с собой собачьи пилюли. А розовой собачке каждый вечер всенепременно требовались одна красная и одна голубая пилюля — чтобы шерсть не лезла.

Вечером мистер Промоузглинг и сопровождающие его лица отбыли из Верхнего Дуйберга. А двое мужчин с фотоаппаратами отщелкали четыре пленки и исписали три блокнота.

— Жалко, он у нас не остался, — грустно сказал господин Лисмайер одному из фотографов.

— Не гневите бога! — возразил ему фотограф. — Старина Сэм через пару часиков будет на вес золота!

— Ну уж, — сказал Харчмайер, — на столько они не наели. Три леди выпили за ужином по чашке чая, а собачке дали полбулочки!

— Никакого соображения! — заметил другой фотокор. — Соль не в том, что едят Промоузглинги, а в том, что будут есть все те, кто любит есть там, где ели Промоузглинги!

— Ага! — сказал Харчмайер. Он направился к себе, взял меню и вписал внизу в пустые графы:

Госпожа Харчмайер, изучив дополнения, очень удивилась:

— Но, котик, в моей поваренной книге такого нет, я этого не готовлю!

— Да ты это и так каждый день готовишь! — сказал Харчмайер. — В переводе на нормальный язык это значит: жаркое из свинины с клецками, кура с рисом, сосиски с подливой и тресковое филе!

— Но ведь то же самое есть выше! — снова удивилась госпожа Харчмайер.

— И пусть, а внизу написано специально для тех, кто специально приедет, чтобы отведать того же, что кушал рекламный миллионер! — ухмыльнулся господин Харчмайер.

— Но они же взяли только чай с бутербродами! — сказала госпожа Харчмайер.

— Эй, женщина, — сказал с угрозой в голосе господин Харчмайер, — если ты хоть одной живой душе проболтаешься, тебе это выйдет боком!

Госпожа Харчмайер поклялась, что ни одной живой душе не проболтается. Господин Харчмайер уселся за стол для постоянных посетителей и задумался над тем, что Промоузглинги могли пить — вино, шампанское или водку.