Дом снова опустел; я с радостью вернулся в Париж и пробыл там до тех пор, пока не появились новые сторожа и не открыли ставни. Я с ними хорошо ладил. У них были котята, которые играли с моим веером-хвостом. А потом пришли те, с кем я живу и по сей день.

Это они привели в дом мать моего сына, они и похоронили бедную старушку в нашем саду. Наверное, однажды и я присоединюсь к ней.

Я еще не рассказывал о чувствах, которые испытал, когда хозяева впервые уехали в город без меня. То воскресенье, на первый взгляд, ничем не отличалось от других. Только со мной все были ласковей, чем обычно, позволяли бегать по всему дому и не ругали за скомканные ковры (на них так здорово кататься по натертым полам, словно по речному льду в морозный день). Как только я учуял запах городской одежды, я уже не отходил от машины.

В воскресные вечера все было не так как обычно. Семья сидела у камина; они играли, смотрели телевизор. Когда я начинал зевать, меня отправляли в комнату, где находилась моя постель. Если меня будил непривычный шум, я быстро вскакивал и скребся в дверь (ее невозможно было открыть самому, так как на ней не было ни ручек, ни кнопок). Меня выпускали, и я ходил полусонный от одного к другому в надежде понять, что же происходит. Слова «быстро иди спать», спокойствие и тишина в доме успокаивали меня, и я возвращался к прерванным сновидениям. Но то воскресенье, которое изменило мою жизнь, не забуду никогда. Я сидел со сторожами на кухне, они гладили меня. Хозяева торжественно пожали им руки и вдруг, виновато взглянув на меня, все трое (Он, Она и Мальчик) выскочили за дверь. Я не мог понять, почему они убегают и зачем меня держат. Машина выехала со двора. Мужчины сидели впереди, а Она — на заднем сиденье. Они смотрели на меня, и, думаю, плакали. Знаете, когда глаза слишком уж блестят… Этот удар потряс меня, я долго стонал и скандалил. Я не верил, что увижу их когда-нибудь, хотя перед отъездом каждый из них сказал: «Мы тебя очень любим. Может быть, нам придется ненадолго расстаться, но мы обязательно вернемся». Но разве что-нибудь поймешь, если не можешь толком поговорить.

Что мне оставалось делать? Пришлось смириться, но я очень тосковал. Сторожа взяли меня в свой домик и разрешили спать в коридоре, около их спальни. Там было неплохо. Я оценил всю прелесть моей новой жизни, в которую ворвались лесные ароматы, трава и прогулки безо всякого поводка. Но наш дом был пуст, а домик сторожей — далеко не так уютен, как парижская квартира. Через некоторое время сторожиха стала чаще ходить в мой дом, и я ходил с ней. Она мыла полы, проветривала комнаты. Я очень боялся встретить там чужих людей. Я даже обошел все комнаты, но там никого не нашел. Я с наслаждением вдыхал знакомые запахи, но каждый раз приходилось покидать этот рай и возвращаться в домик сторожей. Однажды она, как обычно, впустила меня в дом и — о чудо! — стала готовить еду. Я с радостью принюхивался к ароматам, идущим от кастрюль. Она накрыла в столовой. Я сразу понял, что они скоро приедут, лег на траву возле ворот и стал ждать. С тех пор как только начинаются кухонные приготовления, я выбегаю во двор и жду, когда раздастся шум их машины. Они называют машину «богиней» за ее плавную, царственную «походку». Как только колеса «богини» заезжают на гравий, я бросаюсь навстречу, едва не сшибая с ног первого, кто выходит. Попутно я немного царапаю кузов; это от того, что совершенно теряю голову от безумного приступа радости. Я прыгаю, кладу лапы им на плечи, лижу всех подряд в лицо. Мы так счастливы, что видимся вновь. Но встреча наша будет недолгой, и я знаю, что в воскресенье вечером они снова оденутся в «городское», и «богиня» увезет их от меня, а я сразу же после ужина поплетусь спать, скрывая свою грусть. Если мне предлагают сахар или печенье — я отворачиваюсь: пусть не думают, что меня так легко утешить. Пусть едут, если это необходимо, а я снова буду их ждать.

Был и в моей жизни звездный час, и я немного погрелся в лучах славы. Представьте себе, какие чувства можно испытать, когда тебя награждают медалью.

Был объявлен конкурс на звание самой красивой собаки. Садовник предложил внести меня в списки участников. Они нерешительно заулыбались, но садовник настаивал, он был уверен, что я самый красивый, и поэтому непременно стану победителем. За эти добрые слова я лизнул ему руку. Больше об этом не говорили, но в одно прекрасное воскресенье меня стали готовить к конкурсу.

Меня причесали, приговаривая, что я самый красивый пес на свете. После этого все внимательно следили за тем, чтобы я не испачкался и не залез в пруд или в навоз — мои любимые дачные развлечения, — я даже предпочитаю их домашним коврам. Меня напоили и накормили. Они с ума сошли, я никогда не ем так рано! Мне надели новый ошейник: от него приятно пахло кожей, но он был слишком жестким. Меня опять похвалили и снова причесали. И вот мы с садовником сели в машину. Приехав в соседнюю деревню, Шатонеф-ан-Тимере, мы оставили у дороги машину и вышли на огромное поле: прекрасное тенистое место, трава, толпа людей и собак. Там записали мое имя и мой возраст, и мы отправились на указанный нам зеленый квадрат. Я сел. Какие-то люди беседовали с садовником, разглядывая меня. Меня даже погладили. «Это добрый знак, — подумал я, — я нравлюсь им больше других собак». Среди собак было несколько овчарок, маленькая забавная левретка — я еще вернусь к этой особе; боксеры, несколько кокер-спаниэлей, но ни одного сеттера. Я зевал от скуки, потому что не мог свободно распоряжаться собой. Было бы очень интересно поболтать с друзьями-собаками и расспросить их о том, как они живут. Я издалека увидел Мальчика и одну нашу знакомую, они разговаривали с садовником. Мальчик убежал, а мне было приказано остаться. Что за глупая игра? Если я самый красивый, так зачем морочить мне голову: не лучше ли сразу это объявить и отпустить всех по домам? Посреди поля стоял длинный стол, за которым сидело несколько господ. Взгляды их были строги и придирчивы. Владельцы собак по одному подходили к столу, показывали своих собак, заставляли их пробежаться. Ужас какой! Это что, экзамен? Неужели меня заставят отвечать? Я ничего не знаю! Мальчик прошелся со мной по полю, а затем предложил воды. У меня пересохло в горле, но я отказался пить незнакомую воду из незнакомой миски. Она подошла и взяла меня за поводок. Кажется, моя семья тоже будет отвечать на экзамене.

Наконец, один господин подошел к нам. Она погладила меня, и мы направились к этому подозрительному столу. Похоже, Она дрожала не меньше меня. Я почувствовал, что на мне лежит ответственность за честь семьи. Снова начались расспросы. Затем осмотрели мои зубы, лапы и ребра. Я был очень вежлив. Услышав знакомое «дай лапу», сразу же сел и выполнил приказание. Они засмеялись. Лед тронулся — я больше не волновался. Как мало надо, чтобы разрядить атмосферу. Они сказали: «Пусть немного пробежится». Я посмотрел на Нее, пытаясь понять, как именно надо бежать. Так, как я обычно бегаю по полям, сея панику в рядах членов моей семьи? Или я должен позвать с собой остальных собак? Я на мгновение представил себя вожаком целой армии собак. Я летел, как стрела, а они следовали за мной, послушные каждому моему движению. Очнувшись, я услышал, что Она приказывает мне бежать, но в голосе Ее, к несчастью, не было уверенности: Она-то знала, что я быстро бегаю только на свободе. И я потихоньку потрусил по краю поля, чувствуя себя ужасно неуклюжим из-за неудобного мне ошейника. Она бежала рядом, и вид у нас был довольно глупый. Но судьи сказали, что все в порядке и что я очень хорош. Соревнования только начались, и нас на два часа отпустили домой. Значит, испытания еще не кончились — надо будет присутствовать на присуждении призов. Я был разочарован. Дома я залез в самый темный угол и лежал, не двигаясь; я был совершенно без сил. А мое семейство окружило меня заботой и вниманием, расхваливая на все лады мою красоту, выдержку и ум.

Вечером мы снова вернулись на поле с садовником, его женой и нашей парижской горничной, маленькой симпатичной девушкой с Мартиники. Нам не пришлось долго ждать. Почти сразу объявили, что жюри приступило к обсуждению. Садовник пошел навести справки. Он узнал, что мнения разделились: один из господ за меня, а другому больше нравится левретка. Третий заявил, что надо снова посмотреть на нас обоих и решить, кому присудить самый главный приз, а кому не самый главный. Я гордо прошелся перед столом, уверенный в своем превосходстве. Но увы! Прелестная улыбающаяся молодая дама вывела левретку; она и получила первую медаль. Я получил вторую, но меня ничуть не удивил выбор этих господ, ведь в их обязанности входило поцеловать хозяйку левретки при вручении ей награды. Наш садовник был гладко выбрит, но далеко не так привлекателен, как она. Гордые своим трофеем, мы вернулись домой, где нас с волнением ожидало все семейство. Как только закончились расспросы, рассказы и объяснения, я убежал. Теперь, когда этот трудный день уже был позади, я мог, наконец, спокойно побегать вокруг дома и искупаться в пруду. Я вылез из пруда весь в земле и тине и долго катался по траве. Никогда еще я не бывал таким грязным, но, что самое удивительное, меня никто не ругал. Я решил не упускать возможности и провел остаток дня так, как мне хотелось. В тот же вечер мой диплом висел в рамке на стене. Всем гостям демонстрировали медаль, подробно рассказывая о моем успехе. В общем, ко мне пришла слава… Но вряд ли мне захочется пережить такое еще раз, — слишком тяжелый был день. Вот если бы я участвовал в бегах и меня показали бы по телевизору, я бы еще подумал… Я бы, конечно, пришел первым, и все бы мне аплодировали, как аплодируют победившим лошадям. Это бы мне подошло.

Живя с людьми, я запомнил много человеческих слов.

Сидеть — сопровождается легким нажатием на мой хребет и означает, что я должен поджать задние лапы и встать в позу фарфоровой или глиняной собачки, — такие иногда продаются на рынке.

Дай лапу — следует обычно за предыдущим словом и означает, что надо поднять переднюю правую лапу (чем хуже левая?) и ждать чего-нибудь вкусного. Если вам всего лишь пожали лапу (это называется лапопожатие?), ударьте недогадливого лапой по руке. Если люди в этот момент едят, вы непременно получите кусочек из их тарелки. Человеческая еда всегда приятней на вкус, чем наша, оттого что у них маленькие рты, и им надо есть меньше, но лучше.