Кроме того, был случай, когда он оказал мне хорошую услугу, предотвратив крайне неловкую ситуацию. С тех пор я чувствовал себя его должником. Вы знаете, как это бывает.

— Да, понимаю. А какого рода услугу он вам оказал?

— Не думаю, что это существенно для нашего разговора.

Флавия мило улыбнулась, а Мэнстед грозно нахмурил брови. Таким образом они постарались довести до сознания Уинтертона, как благодарна будет ему полиция, если он все расскажет, и какими крупными неприятностями грозит ему запирательство.

— Что ж, хорошо. Это случилось три года назад. Я взялся продать картину одного бельгийского коллекционера по просьбе его душеприказчика, очень порядочного человека. Имени его я не назову. Форстер узнал об этом, когда я стал готовить картину к аукциону «Кристис». Он предупредил меня, что картина может оказаться подделкой.

— А что это была за картина?

— Считалось, что она принадлежит кисти неизвестного художника флорентийской школы середины пятнадцатого столетия. Картина весьма ценная, однако без каких-либо подтверждающих ее происхождение документов. Именно по этой причине я даже не пытался продать ее в руки частного коллекционера.

— Так, и что было дальше?

— Я, конечно, не мог ничего доказать, но…

— Но…

— В картине обнаружилось удивительное сходство с Полотном Антонио Поллайоло «Святая Мария в Египте», украденным в 1976 году из шотландского дома графа Дункельда.

— И вы немедленно сообщили об этом в полицию?

— Естественно, я не стал этого делать.

— Отчего?

— Оттого что у меня не было абсолютно никаких доказательств. Совесть не позволяла мне продать картину, но и порочить имя известнейшего коллекционера безответственным заявлением, будто он имел в своей коллекции украденную картину, тогда как она могла быть куплена им совершенно официально, я, разумеется, не мог. Я навел справки и выяснил, что никаких сведений о том, каким образом картина попала в коллекцию бельгийца, не сохранилось.

— Значит, вы вернули картину душеприказчику и таким образом умыли руки?

Уинтертон поморщился от столь вульгарной постановки вопроса.

— Где сейчас находится картина? — сурово вопросил английский полисмен.

— Не знаю.

— Понятно. Давайте-ка изложим факты попроще. Вы продаете подозрительную картину, и Форстер с одного взгляда на нее определяет, что она украдена. Вы немедленно умываете руки, испугавшись за свою репутацию. И вам даже в голову не пришло, что вы совершаете аморальный поступок?

Уинтертон удивленно изогнул бровь:

— Конечно же, нет. Я слышал, что «Святую Марию в Египте» украли, но у меня не было никаких оснований полагать, что ее действительно украли.

После этих слов Мэнстед взорвался:

— Нет, у меня просто волосы дыбом встают!

— Мне абсолютно безразлично, как вы к этому относитесь. Но я вижу, мисс ди Стефано поняла мою мысль. Картина украдена; владелец регистрирует факт пропажи и получает страховку. Была ли она на самом деле украдена? А может быть, владелец продал ее, а кражу инсценировал, чтобы дважды получить деньги? Это только одна сторона вопроса. Далее: знал ли покупатель о том, что приобретает краденую картину, или он считал, что коллекционер продает ее тайно, скрываясь от налогов? Поймите, это не моя забота — чем занимался владелец картины пятнадцать лет назад в другой стране. В нашем бизнесе часто возникают подобные ситуации, и нужно быть крайне осторожным, чтобы не влипнуть в историю. В данном случае я предпочел просто вернуть картину.

— И в качестве благодарности за оказанную услугу предоставили Форстеру помещение на втором этаже?

Уинтертон кивнул:

— После этой истории мое мнение о нем несколько улучшилось, но незначительно.

Мэнстед кипел от возмущения, но заметил, что Флавия восприняла рассказ Уинтертона как нечто само собой разумеющееся. Более того, ему показалось, будто она одобрила его действия.

— Как вы думаете, — поинтересовалась Флавия, — почему Форстер решил, будто картина украдена? Ведь это важный момент, вы не находите? Если он не был тонким знатоком искусства, то как сумел распознать руку Поллайоло — художника, мало кому знакомого? И откуда он знал о похищении этой картины из коллекции, известной только нескольким специалистам?

Уинтертон пожал плечами.

— Или он сказал: «Я знаю, что она украдена, потому что украл ее сам»? — спросила Флавия.

Уинтертон утратил дар речи от подобного предположения, и Флавия расценила это как негодование честного человека.

— Нет, конечно, — наконец сказал он. — Во-первых, я сомневаюсь, чтобы он имел к этому отношение. Но даже если имел, то уж, наверное, не сказал бы мне об этом. Это было бы большой глупостью с его стороны, разве нет?

— Не обязательно, — задумчиво ответила Флавия. — Ведь если бы он не сказал вам, вы продали бы картину на одном из лондонских аукционов, верно? И вам было бы очень неловко, если бы всплыла история с подделкой. Я полагаю, вы — профессионал в своем деле, иначе не достигли бы столь высокого положения, поэтому, мне кажется, вы и без подсказки Форстера могли навести справки о картине и обнаружить некоторые несоответствия. Картину в конце концов продали?

— Думаю, нет, — ответил Уинтертон.

— Вы сообщили наследникам о своих подозрениях?

Он кивнул.

— По-моему, все ясно, — сказала Флавия. — Чтобы снять картину с торгов, Форстеру было достаточно сделать вам один-единственный намек. Таким образом ему удалось избежать серьезных неприятностей. Возможно, он был хитрее, чем вам казалось. Вы знали кого-нибудь из его клиентов? Можете назвать их имена?

— Очень немногих, — ответил Уинтертон с большой неохотой, с трудом скрывая раздражение. — Он находил богатые семьи и помогал им распродавать фамильные коллекции. Когда на рынке искусства произошел спад, он почти целиком переключился на этот вид заработка. В последнее время он стал управляющим поместьем, расположенным недалеко от его дома.