Этот рассказ в высшей степени возбудил алчность Пратта. Никогда еще любовь к наживе не овладевала сердцем Пратта с таким деспотизмом.

Дагге ничего не скрыл от Пратта, исключая широту и долготу места. Все искусство Пратта, а оно было велико, не могло выманить у моряка этих данных, без которых все прочие были бесполезны, и старик, стараясь овладеть тайной, получил столь же сильную лихорадку, как и Дагге, но все было тщетно.

Этот разговор происходил в тот час, в который у больного усиливалась лихорадка. Он сам очень воодушевился, изображение богатства способствовало ухудшению его болезни. Напоследок усталость и истощение положили конец сцене, которая сделалась слишком драматическою и уже переходила в отвратительную.

Сам же Пратт, воротившись домой вечером, знал очень хорошо, что ум его далеко не в том состоянии, в каком он должен был быть в праздник, и боялся встретить спокойный взгляд своей племянницы, благочестие которой было столь же просто, как и искренно. Вместо того чтобы вместе с нею предаться молитвам, которые обыкновенно читались в этот час у него в доме, он прогуливался до поздней ночи в саду. Мамона занял в его сердце место молитвы, но привычка в нем была еще столь сильна, что он не смел еще открыто поставить идола в присутствии Бога.

На другой день в доме Пратта все встали очень рано. В то время как солнце казалось выходящим из вод, Пратт и Мария встретились на крыльце дома.

— Вот вдова Уайт, и она кажется очень озабоченною, — тоскливо сказала племянница, — я боюсь, чтобы больному не сделалось хуже.

— Вчера вечером, — сказал дядя, — ему было лучше, хотя он от разговора немного устал. Этот Дагге большой болтун, уверяю тебя, Мария.

— Он не будет более болтать, — вскричала вдова Уайт, которая подошла довольно близко и могла расслышать последние слова Пратта. — Он более не скажет ни хорошего, ни худого.

Пратт был так поражен этой новостью, что онемел. Что же касается Марии, она только выразила свое сожаление, что больной так скоро умер и ему было так мало времени для приготовления к смерти, что она считала самым важным делом.

Впрочем, вдова торопливо передала все подробности происшествия.

Оказалось, что Дагге умер ночью, а вдова только за несколько минут перед своим приходом нашла его холодным и окоченевшим. Хотя смерть в эту минуту казалась довольно неожиданною, но нельзя было сомневаться в том, что продолжительный разговор ускорил ее, чего, впрочем, никто не знал. Непосредственной причиной смерти было удушье, как это часто случается в последней степени чахотки.

Было бы несправедливо утверждать то, что эта внезапная смерть не произвела никакого впечатления на чувства Пратта. В первую минуту он подумал о своих летах, о будущем, которое было впереди. Эти размышления занимали его целые полчаса, но мало-помалу мамона снова вступил в свои права, и страшные образы заменились другими, которые он нашел очень приятными. Наконец, он серьезно подумал о том, чего требовали от него обстоятельства.

Так как в смерти Дагге не было ничего необыкновенного, то не было нужды в присутствии властей. Затем оставалось отдать необходимые приказания относительно погребения и тщательного сбережения имущества умершего.

Пратт велел перенести к себе чемодан Дагге, вынув перед тем ключ из кармана его жилета, а потом распорядился его погребением.

Пратт при виде трупа провел еще тягостные полчаса. Эта бесчувственная оболочка лежала тут, забытая своим бессмертным гостем и совершенно равнодушная к тому, что так занимало обоих. Выражение вечности отпечаталось на этих отцветших и побледневших чертах. Если бы было принесено все золото Индии, Дагге не мог бы протянуть руки и до него дотронуться.

Тело оставалось в доме вдовы Уайт, и уже на другой день утром его отнесли на кладбище и похоронили среди могил неизвестных.

Тогда только Пратт счел себя единственным хранителем великих тайн Дагге.

В его распоряжении были морские карты, и Дагге уже более никому не мог показать их. Если друзья умершего узнают об его смерти и приедут за его имуществом, то очень вероятно, что они не найдут никакого объяснения касательно островов, изобилующих тюленями, или богатства, скрытого пиратом.

Он сделал более, он увеличил обыкновенную предосторожность и уплатил даже из своего кошелька долг усопшего вдове Уайт, который составил десять долларов. Во избежание же подозрений, которые окружающие могли возыметь по поводу такой большой щедрости, он сказал, что обратится к друзьям матроса и в том случае, если они не могут заплатить его издержек, он велит продать имущество покойника.

Он также заплатил за гроб и могилу, как и за довольно значительные издержки по погребению.

Чемодан был перенесен в большой кабинет, выходивший в спальню Пратта. Когда он закончил все дела, то отправился туда вооруженный ключом, который мог ему открыть, по его мнению, столь великое сокровище.