Поскольку звук проникал отовсюду, из всех, так сказать, дыр, тратиться на билеты не было никакой нужды. Поющая, окутывающая изумрудная сень сливалась с золотом дня, и там, в самой его сердцевине, помещалась и эта старая церковь, и сидящие тут же на траве, и бескрайняя морская даль, в рамку которой, как определял глаз обосновавшегося на крепостной стене наблюдателя за горизонтом, уже был пойман еще один корабль-дом.

"Самое интересное, что среди здешних храмов есть такие, где раскрыты росписи наших новгородских мастеров. Это когда Садко, богатый гость, еще ездил с новгородчины в целях развития торгово-денежных отношений, а в брате Новгороде крепли шведские мануфактуры. Да и сам Новгород - по-здешнему Хольмград, то есть место, высоко стоящее над водою. То есть можно себе представить, что мы сейчас находимся как бы в зеркальном Новгороде, на траве восседаем, вблизи святых его угодников..."

Конечно, представитель Балтии все чуть-чуть путает, подумала, улыбнувшись самой себе, Татьяна. Все как-то смешалось в его бедной седой голове, в связи с отсутствием жизненных перспектив, общего оскудения и разрушения пространства ну, полный же .....ец, все окончательно смешалось в доме Обломовых, услыхала она однажды давно в метро. И с тех пор ничего не изменилось.

Почему нет такой науки - геронтологии расширяющейся Вселенной? Она бы и тут, на Земле, помогла, тому же Асу... Чего стоит одна его история про шведских бобров, которые якобы принесли в его родную Латвию клеща, который теперь плодится в устрашающем множестве даже в столице, падая с деревьев на неповинных, сидящих у городских фонтанов латышей! Да и этот самый распрекрасный Готланд - тоже, по его словам, зона повышенной экологической опасности, на карте окрашенная цветами тревоги и гибели... Татьяна лениво прикусила травинку... Несчастный Ас, он все время задирает голову вверх, так и шейную мышцу свернуть недолго! Хотя, по сути дела, он, конечно, ближе всех стоит к тому, что какой-нибудь современный мыслитель назвал бы аграрной мифологией: мать-сыра земля, родовая община, на народном собрании решать личные нужды и чаяния. Ну, и распивание священного напитка, конечно же, не без этого... Крупный нос театрального деятеля свисал, как спелая слива, не отрываясь, однако, от ветки родимой. "Не падайте носом, дорогой Ас!" захотелось крикнуть Татьяне, так как сама она никуда падать не собиралась.

Хотя о чем говорить на этом самом семинаре, как не о падшем духе? Одному богу известно, что этим семинарским нужно, а у шведов он, кстати, не один Один, Тор, Фригг, еще какие-то существа женского культа со змеями, которые были до них, до верховных... Вот у Аса явно есть еще такая возможность пораскинуть в своей голове норнами и валькириями ввиду сильного их возобладания на его родной, экологически опасной почве. Жаль, что никто из этих новых деятелей не понимает, что все их попытки создания местной "вальхаллы", этого хорошо организованного как по вертикали, так и по горизонтали рая для живых и падших воинов,- мертвого "хеля", через который они пытаются прорастить Мировое Древо (русский змей в его подножии уже, конечно, попран) и населить его ветви резвящимися "ванами" и "асами" - все эти конструкции упираются прямо в "сумерки богов", и все эти мелкие, резвящиеся боги об этих сумерках отлично помнят. Гибель - неминуема, а причина ее нарушение клятв... Ас печально кивает головой, он становится не пьянее, а печальнее...

"Гибель неминуема?" - спросила Татьяна у валькирий и норн, сидящих поблизости. Чуть ближе, чем ей бы того хотелось.

– В этом нашем, то есть вашем, русском, по Бердяеву, сознании эсхатологическая идея, обращенная к концу света, почему-то всегда принимала форму стремления ко всеобщему спасению. Всё коллективно: и спасение, и гибель...- Ас взял на себя смелость высказаться первым.

– А поодиночке нельзя?
– Татьяне почему-то нравилось его дразнить, она порой даже впадала в какое-то не свойственное ей кокетство мысли.

Рыжая Ванька, допивая дорогую бутылку, выразилась иносказательно:

– Море так велико, а мой кораблик так мал... Я - верую. Без бога. Без религии. Без надежды...

Не сильно удалившись от Асовой аграрной мифологии, Ванька как молодежь политически явно шла своим путем - не то покойного Стриндберга, не то полузабытого Бергмана, который жил где-то совсем рядом, по соседству от сидящих в данный момент на траве, на острове Фарё, тоже, наверное, сидя у себя на траве, а может быть, удирая с острова от очередной жены и обдумывая фильм, который он почему-то уже не торопился для Ваньки снимать.

Татьяне даже показалось, что они где-то здесь - и Стриндберг, и Бергман стоят в обнимку, живой с мертвым, и слушают музыку из дырки.

Но молодуха из Нижнего решительно запротестовала - она в своей глубинке без отрыва от производства отлично раскусила этих "великих шведов" и теперь свидетельствовала: к теме семинара они не имеют ни малейшего отношения. А также - ни к аграрной политике, ни к какой-то вальхалле, ни тем более к хелевым правам Ваньки. "Ваня - это вообще не женское имя,- заметила она не без тонкости,- и вообще при чем тут кино?.." - Ее лицо цвета "ясных зорек" зарделось еще ярче.

"А вот я много смотрела западного кино!
– заволновалась, захлопала крыльями румынская переводчица.- Там есть очень интересные названия для фильмов! А то у вас в России ничего никак не называется - об этом еще Кюстин говорил..."

"Кому, вам говорил?.."

"У Бергмана есть такой фильм, называется "Прикосновение",- сказала вдруг Татьяна.- Впрочем, я его не видела..."

Рыжая Ванька захохотала: "Знаю я ваше кино! Это когда мертвые не совсем мертвые, а живые выглядят как призраки. И все хотят жить, любить и управлять мной, как нашим хелевым государством. Интересное кино... Иногда мне кажется, я и сейчас их вижу - демонов, ангелов, призраков под видом самых обычных, объединенных вроде бы человеческой идеей людей. Пролетарии мысли, соединяйтесь! Да нет, я не вас имею в виду, не волнуйтесь!.." - Облив семинарских юным презрением, она опрокинулась на траву, подставила мощную грудь под удары медных, посыпавшиеся вдруг из церкви.

Это был "Дон Жуан" Рихарда Штрауса - тяжелое, как пробег египетских колесниц, торжество страсти героя, обманное и самоупоенное. И легкие, призрачные колокольчики Селины. "Ненужный атом".- Татьяне вспомнилось, что написал о Дон Жуане поэт...

"Белка песенки поет да орешки все грызет, а орешки не простые, Все скорлупки золотые..."

У румынской переводчицы глаза стали совершенно круглые, почти птичьи. Она была большим знатоком оперного искусства, в том числе и русского: Римский-Корсаков, Чайковский, это ваше "Swan lake", озеро с лебедями, всё сплошь навеянное гомосексуализмом безумного баварца, принца Людвига, он, как известно, не мог ни дня прожить без музыки Вагнера... В ней явно буйствовали какие-то диктаторские вкусы, хотя с диктаторами на ее собственной родине они, действительно, разобрались еще хуже, чем мы с нашим Чайковским, про себя усмехнулась Татьяна.