Я решил вернуться. Сперва шел быстрым шагом, беспрестанно озираясь по сторонам, затем бежал - запекло в груди, затем снова шел на ослабших ногах. Ничего не скажешь, тихие леса! Оттуда, откуда в начале прогулки я согнал зверя или зверей, из-под ветвей смотрели на меня огромные желтые глаза. Я ничего больше не видел, все остальное тонуло в тени, в полумраке светились только эти странные, состоящие из нескольких сегментов глаза. Когда я остановился, почувствовав, что ноги налились свинцом, все исчезло. Только тихий шорох, как будто дуновение ветра качнуло верхушки сосенок в перелеске. Может, это страх подсовывает мне странные видения? Край леса был рядом. Валясь с ног от усталости, я подбежал к работающим на своих огородах жителям Дюны. Еще никогда в жизни я не желал так страстно быть среди людей.

Как видишь, Артур, описанное происшествие трудно отнести к приятным, но это было только начало. Ты, вероятно, догадываешься, что с этого дня я отказался от лесных прогулок.

Вечером пришла Эмма. Я еще не пришел в себя и, собственно, злился на самого себя за трусость. Бежать как ребенок от какого-то лесного зверя! Ведь всем известно, что крупные хищники в северных лесах давно вымерли. Сам не знаю, почему, но я ее впустил. Она осторожно сняла просторный плащ и ополоснула руки в миске с дистиллированной водой. Она ничем особенным не выделялась. Узкое лицо, серые волосы с сединой, стройная, скорее даже худая фигура. Кожа вся в пятнах. "Как и моя", - подумал я, продолжая валяться в постели, что было не слишком-то учтиво.

– Господин Франк, - сказала она с усилием, опустив голову так, что я не мог видеть ее лица, - я хочу просить вас об услуге.

– Дров, что ли, нарубить?

– Не надо надо мной смеяться, - попросила она, умоляюще взглянув на меня. Такие глаза на простоватом, в сущности, лице!

– Ну, хорошо, - сел я на кровати, - но вы ведь ЭНка. Это издали видно по вашей карточке.

– Да, - сказала она тихо, - но... это неправда. Теперь уже все иначе.

Я криво улыбнулся. Мне приходилось говорить с сотнями таких женщин, ни одна из них не могла удержаться от безнадежных и унизительных попыток. Для них вся жизнь заключалась в материнстве, без него их существование теряло смысл. К сожалению, история знает лишь единственный случай, когда из скалы в пустыне после удара посохом брызнула вода.

– Дорогая Эмма, - я старался не ранить ее своими словами, - напишите заявление на переквалификацию. Достаточно раз обследоваться.

– Я уже написала, - ответила она тихо.

– Ну и прекрасно! Потерпите...

– Мне велели прийти через восемь лет!
– В ее больших глазах появился блеск.

Я устало откинулся на подушки. Да, я знал эти дела. Из десяти тысяч заявительниц лишь одна способна была рожать.

Повторные исследования попросту не имели смысла, врачи нужнее были в других местах.

– Я устал сегодня, поймите меня правильно. Я ничего не могу для вас сделать, - я заставил себя произнести эти слова, зная, что убиваю этим ее последнюю надежду.
– Может... хотя нет, это бессмысленно. Поверьте, я вам искренне сочувствую. Вы... играете на каком-нибудь инструменте? Или, хотите, я пришлю вам несколько книг?

Скрежетнула щеколда, и легкие туфельки простучали по лестнице. Я даже не поднял головы - знал, что остался один. Улегся поудобнее, но сон в этот вечер не скоро пришел ко мне.

Через два дня я буквально налетел на нее на улице, когда она выскочила из дистилляторной с полным ведром воды. Ее отшвырнуло в сторону, ведро перевернулось, вся вода разлилась. Бормоча слова извинения, я поднял ее, затем наполнил ведро свежей, еще теплой водой. Когда мы шли через рынок, я пригласил, эту несчастную женщину к себе на чай.

Она вся дрожала, когда я расстегивал ей блузку. У нее было стройное, худое тело, кожа на груди, животе и бедрах почти без пятен, сухая и шершавая на ощупь. Эта шершавость показалась мне неожиданно приятной, кожа не была липкой, но горячей и как бы обсыпанной мелким морским песком.

Потом, когда мы пили обещанный чай, в этой улыбчивой женщине с искрящимися глазами невозможно было узнать поникшую, грустную Эмму. Я толкнул ее в плечо, подмигнув:

– Ну, так как там на самом деле было с этой дистилляторной?

Ее смех напоминал звон колокольчиков.

– Я ждала минут тридцать, пока ты, наконец, вышел за водой...

– Приходи завтра... нет, завтра я работаю с Элизабет. Тогда послезавтра. А на завтра возьми это, - я протянул ей ампулу.

– Не надо, - отклонила она мою ладонь, обхватив ее маленькими тонкими пальцами, - я лучше приду послезавтра.

Вот так было с Эммой, Артур. Ты мне можешь не поверить, но мой нерациональный порыв пошел на пользу человечеству - она действительно забеременела. А я... я с самого начала чувствовал, что очень нужен ей. Это прекрасно - быть кому-то нужным, нужным настолько, что заменить тебя никем нельзя. Возможно, именно поэтому я вдруг ощутил, что и Эмма нужна мне и что я не могу уже обойтись без нее. Это и есть то, что называют любовью, Артур? Ты чувствуешь то же самое по отношению к своей Терезе? Наверно, я смешон, глупо спрашивать о таких интимных вещах, но ведь до сих пор я был всего лишь орудием, никого не интересовало, что мне нравится и могу ли я полюбить.