Некоторое время мы молчали, но думали, конечно, об одном и том же. Я никак не мог отвязаться от мысли, что он знает что-то такое, чего не знаю я.

– Ты не спешишь?
– спросил Лайнис.

– Нет, - ответил я.
– А что?

– Зайдем ко мне, - сказал Лайнис каким-то виноватым, просящим голосом.
– Посмотришь собаку.

Я согласился, стараясь не смотреть на него, хотя мне совсем не хотелось к нему заходить и не хотелось ничего вспоминать. В голове моей помимо воли все время появлялись мысли, что Лайнис в чем-то виноват в этой истории, и без конца, навязчиво передо мной возникали картины его странных появлений в нашем доме.

Нам осталось дойти до его дома совсем немного, домов десять по этой улице, потом направо - и еще несколько минут ходу.

Именно на улице, где живет Лайнис, Пятрас видел тогда, как немцы убили русского пленного. Я подумал, что в этом городе нельзя жить, что тут можно сойти с ума. Сбежать бы куда-нибудь и забыть все. И к Лайнису не надо будет ходить и присматриваться, и не надо будет его подозревать.

А Телешов, что бы он сделал на моем месте? Конечно, остался бы он похож на Пятраса не только профилем, но и сохранил его характер.

"Там наших пленных гнали, - сказал Пятрас.
– Много. Потом один упал. Солдат подбежал к нему и стал бить ногами и кричать. А тот хотел подняться и не мог. Его пристрелили. На виду у всех. Никто за него не заступился. Ненавижу себя за то, что не помог ему!"

"Тише, дядя дома".

"Ты думаешь, я трус? Думаешь, испугался, как все вы тут? Так вот знай, я ухожу! С меня хватит. А то я здесь сорвусь: подожгу что-нибудь или взорву... Пойдешь со мной? Проберемся к нашим, разыщем моего отца, вступим в армию".

"Я не могу".

"Не можешь. Ну и отсиживайся, пока другие там погибают. Учи свои стишки, несчастный Ромео..."

"Они и тебя бы убили".

"Ну и пусть! Это лучше, чем так жить".

"А что бы сделал Юстик на моем месте?
– вдруг подумал я.
– Поступил бы как я или как Телешов? Способен ли он на то, чтобы отстоять свое, не поддаться чужой воле, сделать в жизни решающий, правильный выбор?" Пятрас тогда сдернул распятие со стены, чтобы разбить. Он утверждал себя, он преодолевал собственный страх, он ни за что не хотел сдаваться. И если бы я не отнял у него распятие, а дядя на шум нашей драки не вошел в комнату, он бы разбил его.

"Почему ты снял е г о?" - спросил дядя.

"Гвоздь немного расшатался", - соврал я.

"Ну, прибей же... А что случилось с тобой?
– спросил он у Пятраса. В последнее время ты изменился. Не здороваешься с Грёлихом. Смотри, это мальчишество до добра не доведет. Я понимаю, тебе тяжело. Ты один среди чужих. Вот и обратись с молитвой к господу, попроси его поддержки... Если бы ты был взрослым и воспитывался как твой отец, я бы не говорил этого. Но у тебя все впереди, и ты еще не знаешь, как правильно жить. Может быть, прав твой отец... А может быть, я?"

Я увидел глаза Пятраса и испугался, что он сейчас сделает что-нибудь непоправимое, и стал сильно бить молотком, вбивая гвоздь. Думал помешать их разговору, но разве можно было Пятраса остановить.

"А как же учитель Слуцкие?
– спросил Пятрас - Работает у фашистов, расстреливает людей да еще забирает их вещи и каждый день ходит в костел. Это его что, тоже бог учит?"

"Не кощунствуй!"

"А потом он приходит к вам причащаться, и вы отпускаете ему грехи! А я не буду предателем".

"Я тоже никого не предал... Миколас, перестань стучать, повесь его. Идемте, нам пора в костел".

"Никуда я не пойду".

"Дядя, он видел, как на улице расстреляли пленного".

"Пока он живет в нашем доме, он будет ходить в костел".

"Не буду", - ответил Пятрас.

"А если я тебе скажу. "Оставь мой дом"?"

"Я сам уйду!
– крикнул Пятрас.
– Мне противна вся эта ложь!"

...Я не заметил, как мы дошли до дома Лайниса, и он взял меня за локоть, чтобы остановить.

– Вам не страшно жить в этом городе?
– спросил я.

– Не знаю, - ответил Лайнис.
– Я не думал об этом.

– По вашей улице всегда проводили пленных, - сказал я.
– И отца Телешова тоже, когда его опознали.
– Лицо у Лайниса по-прежнему ничего не выражало, незаметно было, чтобы он волновался. И вдруг у меня вырвалось: А из вашего окна все это было видно.

– Было, - ответил Лайнис и пошел к своему дому.

Дома у Лайниса было необжито и воняло псиной. Седой, облезлый пес вильнул нам хвостом и ткнулся мордой в подставленную руку Лайниса. Я склонился к нему и начал осмотр, но сам все время думал о Лайнисе. Видел его дряблую шею, небритый подбородок. Он что-то сказал о собаке, но я не слышал его слов и снова подумал, что из его окна было видно, как гнали пленных красноармейцев.