– И к тому же христопродавец. Готов святую Русь басурману за полушку отдать, - добавил Болотников.

– Енто отчего же паря?
– заинтересовался Афоня.

Болотников не ответил, а про себя подумал: "Великую силу в себе Пахомова грамотка таит. Может, открыться Телятевскому? Сказывают в народе, что крепко наш князь с Шуйским не ладит. Поведаю ему о потайном столбце глядишь и добрей станет да жита селянам до нови взаймы даст".

Глава 27

У КРЕПОСТНОЙ СТЕНЫ

На рассвете выехал к Яузе. Над тихой, застывшей рекой курился, выползая на низкие берега, белесый туман, обволакивая густое зеленое разнотравье.

Иванка кинул взгляд на открывшуюся Москву и молвил весело:

– Глянь, Афоня, на чудо-крепость. По осени мы с отцом на торг приезжали. Тогда каменных дел умельцы только до Сретенки новой стеной город опоясали, а нонче уже и на Васильев луг башню подвели. Растет Белый город.

– Мать честная! А башни-то, башни-то мотри какие возвели! Зело грозны и неприступны, - всплеснул руками бобыль.

– Теперь ворогу Кремля не достать, через три кольца каменных ни крьмцу, ни свейцу, ни ливонцу не пробиться.

Афоня вертелся на лошади, вставал на стремена и все умильно ахал:

– И всего-то пять годков в белокаменной не бывал. Тут за Яузой еще лес шумел, а теперь слободы раскинулись. Вот те на!

Афоня спрыгнул с лошади, опустился на колени, скинул шапку и принялся истово креститься на златоверхие купола слободских церквей.

– Матушка Москва белокаменная, златоглавая, православная, прими сирот своих с милостью и отпусти с добром.

Иванка повернулся к лесу, залитому теплыми лучами солнца, толкнул Афоню.

– Айда в бор, самопалы спрячем.

– И то верно, Иванка. По Москве оружному простолюдину запрещено ходить. Мигом в Разбойный приказ сволокут.

Под старой корявой сосной засыпали самопалы землей, бурьяном прикрыли и вернулись к реке. Верхом на конях миновали деревянный мост и выехали на Солянку.

В приземистых курных избенках ютились черные люди - государевы тяглецы. Несмотря на ранний час, от изб валил дым. Он клубами выходил из волоковых оконцев и смрадными тучами повисал над жухлыми соломенными крышами.

По улице сновали в полотняных сарафанах девки и бабы с бадейками, хмурые бородатые мужики с заступами, топорами и веревками.

– Москва завсегда рано встает, Иванка. Эгей, мужичок, куда спозаранку снарядился?
– окликнул бобыль тяглеца.

Посадский перекинул с плеча на плечо топор и огрызнулся.

– Очумел, козел паршивый. Аль не видишь, чирей те в ухо!

Афоня хихикнул.

– Востер мужичок. Здесь не зевай, народ бедовый. Однако куда это людишки спешат?

– Помолчи, Афоня, - оборвал бобыля Болотников.

Вдоль крепостной стены, словно в муравейнике, копошились сотни работных людей: заступами копали ров, железными кирками долбили белый камень, в бадейках, кулях и на носилках подтаскивали к стене песок и глину, поднимались по деревянным настилам на башню. Тут же сновали десятки конских подвод с обозниками, каменных дел мастера, земские ярыжки, объезжие слободские головы с нагайками.

Пыльно, душно. Ржание лошадей, свист нагаек и шумная брань земских ярыжек, досматривавших за нерасторопным и нерадивым людом.

К гонцам верхом на коне подскочил объезжий голова, свирепого вида мужик в малиновом кафтане, при сабле. Спросил дерзко:

– Чего рты разинули? Что за народ?

– Из деревеньки мы, батюшка. В Москву нам надобно, в соляную лавку. Щти хлебаем пустые и без соли, - попытался вывернуться Афоня.

– Слезай с коней. Айда глину месить, камень таскать, - приказал голова.

– Дело у нас спешное, человече. Должны вскоре назад обернуться, сев в вотчине, - сказал Болотников.

Объезжий сунул два пальца в рот и оглушительно, по-разбойному свистнул. Мигом подлетели с десяток земских ярыжек4 в темных сукманах5.

Голова вытащил из-за пазухи затасканный бумажный столбец, ткнул под козлиную бороденку Афони.

– Царев указ не слышали? Всякому проезжему, прохожему, гулящему люду, скомороху, калике али бродяге, что меж двор шатается, государь повелел по едину дню на крепости быть и с превеликим радением цареву силу множить. Так что слезай с коней, деревенщина.

Иванка чертыхнулся про себя. В селе мужики гонцов как Христа дожидаются, мешкать и часу нельзя. Но пришлось смириться: против государева указа не пойдешь.