А вот в Португалии мы почти четыре часа смотрели спектакль, в котором главным действующим лицом был... мужской половой член ростом до потолка. Скука невероятная, и уехать нельзя - дело было далеко за городом (Лиссабон), а машин не было.

Вот этакая демократия у нас нынче в большой моде. Усваиваем более чем успешно, "деятели культуры" стараются изо всех сил.

...Снова в Дании.

Мы побывали во многих сельских школах страны: прекрасные помещения, классы, компьютеры. Но что нас поразило - учителя: рослые, красивые, прекрасно одетые. Оказывается, отбор - таких и нужно детям, чтобы они могли учителем восхищаться. Учительницы желательно должны уметь шить, чтобы учить мастерству девочек. Мы кинулись в Министерство просвещения. Министр - тоже учитель со стажем, и как таковой он получал больше министра. Пришлось сделать ему персональную надбавку (чтобы согласился стать министром). В здании правительства отгорожен конец коридора - приемная министра. Справа и слева еще по кабинету - всё. Все министерство. Чем же занят министр?

– Бываю на уроках, даю методические рекомендации. Но больше имею дело с инженерами.

– Как так?

– У нас в Дании четыре типа школ. Самые старые, - (мы в них были очень хорошие!), - построены по проекту (помнится) 1871 года, нынче шла модернизация - заменяем их на проект 1950 года. Непрерывное строительство главная забота. Ну и новые учебники...

Все ясно и понятно...

* * *

Но не скажу, что я в Советской России нигде и никогда не встречал очагов (или очажков) демократии. Встречал. Причем отнюдь не в демократические времена. И все встречали, кто был причастен к так называемым "академическим городкам", по существу, мгновенно созданным в конце пятидесятых - начале шестидесятых годов в РСФСР, да и в союзных республиках тоже. Правильное было принято в то время решение: рассредоточить науку из Москвы и Ленинграда по всей стране, а в первую очередь - по Сибири. И тогда это решение дошло до Новосибирска, где вместо хилого филиала Академии наук СССР возникло очень мощное Сибирское отделение, которому были приданы "городки" в Томске, Красноярске, Иркутске, Якутске.

Я, как мелиоратор, был привлечен к выбору строительной площадки под Сибирское отделение. "Ударные" строительные работы были выполнены очень быстро, и через год-полтора стали открываться научно-исследовательские институты по разным профилям, преимущественно техническим - физики, химии, механики, геологии, возник и один гуманитарный институт, он занимался вопросами археологии, истории и литературы.

Строительную площадку мы выбрали очень красивую, благодатную - чуть отступя от Обского водохранилища, в сосновом бору, километрах в двадцати пяти от центра города. (Но вот беда - вскоре бор заселили клещи, а Обское водохранилище зацвело.)

Председателем правления Сибирского отделения стал академик М. А. Лаврентьев - крупный ученый и очень энергичный человек, но с характером отнюдь не легким. Поначалу эта "нелегкость" не просматривалась - все были поглощены новым и спорым делом.

Часто среди ученых, как будто уже и завершивших свою карьеру, встречаются такие, которым уже за пятьдесят, а то и за шестьдесят лет, но им хочется начать что-то новое и в новом, непривычном месте, с новыми людьми вкупе со своими сегодняшними учениками.

Так и в Новосибирский академгородок потянулись за Лаврентьевым очень крупные ученые с выводками самых успевающих учеников - аспирантов, ассистентов, кандидатов (и докторов тоже) наук.

Вот где царила демократия! Ни Москве, ни Ленинграду и не снилось! Я не берусь судить о научных достижениях этого огромного коллектива, мои впечатления, можно сказать, второстепенные, но уж какие есть. Я состоял при академике Пелагее Яковлевне Кочиной, поскольку она, будучи математиком, возглавляла еще и природоохранное направление. Правда, квартиру в городке Лаврентьев мне не дал, там поселили одного или двух писателей, и Лаврентьев сказал: хватит с меня этакого народа, больше - не пущу! Может быть, это и к лучшему - я все равно жил в городке, но ни от кого не зависел. Жил то в гостинице, то у своего шефа Кочиной, с временным жильем не было никаких проблем - можно было подойти к знакомому академику (у всех академиков были обширные коттеджи) и спросить:

– Можно у вас пожить недельки три, месячишко?

И согласие было немедленным - такое было в ту пору в городке гостеприимство, такой был интерес к литературе, к писателям.

Признаюсь, меня больше тянули крупные имена, люди солидные, личности с определившимися характерами, с широкими интересами. Чем занималась молодежь, аспиранты, меня не очень-то интересовало. То ли уже в возрасте я был таком - под пятьдесят, то ли поиск некой сложившейся в науке личности меня привлекал, не знаю. А личности я встречал в самом деле интереснейшие, особенно по тому времени.

Был такой член-корреспондент академии Стрелков, физик, специалист по низким температурам, так он в свое время в присутствии Сталина отказался участвовать в создании атомной бомбы. После все ждал - когда его арестуют. Но случилось другое: ему предложили выехать в Америку в какое-то учреждение при только что созданной Организации Объединенных Наций. (Теперь-то я думаю - может быть, для знакомства с этой проблемой в Америке?)

В Америку он добирался ни много ни мало девять месяцев, через Иран, через африканские государства, и все время думал, что его где-нибудь да прикончат. Но добрался-таки живым-невредимым. Так или иначе, но человек это был удивительный и совершенно бескорыстный. Незадолго до кончины он заболел, лишился способности передвигаться - только от кровати до письменного стола и обратно. И тогда вся деятельность Стрелкова как директора специального института была перенесена в его коттедж. Не знаю толком, как складывался его рабочий день, а вечера отводились встречам с молодежью его и других институтов. Что только, какие специальные проблемы там не обсуждались (за чаем и угощениями его супруги), какие только не возникали споры, но последнее слово всегда было за Петром Георгиевичем. Когда он умер, оказалось, что на сберкнижке у него - копейки. Все, что зарабатывал, он тратил на эти молодежные посиделки.

В этих посиделках принимал участие и я - читал главы из романа, над которым в ту пору работал ("Соленая Падь").

* * *

Академик Канторович был первым экономистом-рыночником, которого я видел живьем.

Однажды я забрел к нему в коттедж, мы сели попить чайку под огромным многолистным и ярко-зеленым фикусом, и за полчаса он объяснил мне, почему и чем порочна система государственной монополии и государственного планирования.

Я ошалел. Я ошалел еще больше, когда он сказал мне, что он не может и не должен жить в стране, в которой он никому-никому не нужен, никем не понимаем, а в силу этого даже и презираем, и что при первой же возможности он покинет Советский Союз, поселится в Америке, по модели которой он разрабатывает систему математической экономики.