– Чем же страшна методика?
– спросил Волошин.

Щека Берзена дёрнулась.

– Методика некорректна по отношению к законам коммуникаторской деятельности, - через силу проговорил он.

– Вы хотите сказать: противозаконна?

Берзен поднял на Волошина тяжёлый взгляд.

– Нет. Я стараюсь всегда быть точным в формулировках. Именно некорректна.

– Пусть так. Но в чём же она собственно заключается?

Щека Берзена снова дёрнулась.

– Как по-вашему можно назвать человека, судачащего о поступке своего товарища за его спиной?
– спокойно произнёс он, но лицо у него при этом было как у глубокого старика.
– Я думаю, что завтра Ткачик сам вам расскажет суть методики. А может, и покажет... Ваша комната, - указал Берзен на дверь, возле которой они стояли.
– Ужин, если не захотите спуститься в столовую, можете заказать по линии доставки... Время у нас адаптированное к нирванским суткам, составляющим двадцать один час тридцать две минуты земного времени. То есть, наш час короче земного почти на семь минут...
– Берзен замялся.
– Кажется всё. До свидания. И... извините.

Он круто развернулся и пошёл назад. Волошин посмотрел вслед и непроизвольно отметил у Берзена обширную багровую плешь, как и у стереошаржа на спине кибероида. Кибероид оказался бицефалом. Но сейчас это не вызвало у Волошина улыбки. Ошибся Берзен. Слишком высоко оценил его способности, как психолога. Может, лишь психологию человека двадцатого века Волошин знал неплохо, почему и подумал, что Берзен, уходя в разговоре от темы "особых условий", старается скрыть личные просчёты...

3

Псевдоокно в гостевой комнате открывало вид на безбрежное море леса с высоты порядка трёхсот-четырёхсот метров. Там гулял сильный порывистый ветер, гнул, трепал деревья, веером проходясь по лесу, изредка бросал на окно клочки низких редких облаков. За стеклом было солнечно, но, как почему-то казалось, холодно. Ветер подвывал в несуществующих щелях, вызывая в комнате ощущение промозглого сквозняка - видимо предыдущий гость нирванской станции был натурой деятельной, живой и не терпел уюта. Это подтверждалось и минимальной обстановкой: лишь узкое жёсткое ложе, да стереопроектор у изголовья.

– Вы наш новый гость?
– осведомилась комната.

– Да. Лев Волошин, текстолог из КВВЦ. Можно просто Лёвушка.
– Волошин улыбнулся. Он любил фамильярничать с системой жизнеобеспечения. Иногда получались довольно забавные пассажи.

– Желаете что-либо перестроить в комнате?

– Пока нет. Пока я желаю принять душ.

– Пожалуйста.

Дальняя стена комнаты разошлась, и Волошин увидел небольшую голую площадку на вершине скалы, с которой открывался всё тот же вид на лес.

– Это что - душевая?
– недоверчиво спросил он.

– Да.

– Гм...
– непроизвольно вырвалось у Волошина. Слов он не нашёл.

Он вырастил стол, вынул из кармана систематизатор, положил на столешницу. Затем разделся, опустил одежду в приёмный люк реактиватора и шагнул в душевую. И если бы не пронизывающий ветер, швырнувший его на стенку душевой кабинки, то он непременно распластался бы на полу от бешеного удара ледяного ливня, обрушившегося сверху.

– Спинку потереть, Лёвушка?
– интимно осведомилась система жизнеобеспечения.

– Воду горячую!
– придушенно заорал Волошин.
– Убери ветер!

Ветер, швырявший его от стенки к стенке так, что создавалась жутковатая иллюзия, будто через мгновение он полетит вверх тормашками с головокружительной высоты, исчез, ударили горячие струи.

– Тише!
– снова заорал Волошин.
– И, вообще, подключи ко мне свои сенсоры!

Предыдущий гость-спартанец явно не любил, чтобы ему потворствовали, и выбирал режим жизни вопреки желаниям своего организма.

"Вот и первый пассаж, - запоздало подумал Волошин, вспомнив реплику системы жизнеобеспечения по поводу своей спины.
– Один-ноль, только не в твою пользу".

Горячий душ сменился тёплым, затем последовал комплекс биритмичного массажа, вода отключилась, а ионный душ быстро высушил тело. Волошин вышел из кабинки, и тут же в стене открылась ниша реактиватора с освежённой одеждой.

Лев оделся и принялся за переустройство комнаты. Первым делом погасил окно, но другого изображения не вызвал - во время работы он любил замкнутое уединённое пространство. Стол передвинул в угол, зажёг над ним яркий точечный светильник, освещавший только столешницу, - от чего вся комната погрузилась в полумрак, вырастил жёсткое кресло с подвижной спинкой. Затем занялся ложем - расширил его, умягчил и застабилизировал. И только потом взял в руки кристаллозапись, лежавшую на предметном столике стереопроектора.

Псевдоожиженный наполнитель кюветы был закристаллизован лишь наполовину - значит, сеанс рассчитан не более, чем на пять часов. Волошин подбросил кювету в руке и неожиданно вспомнил, как долго и обстоятельно Берзен уверял его в том, что они не собираются проводить мнемоскопирование. Поколебавшись, он всё же вставил кювету в сенсорный анализатор. Как и положено для любой кристаллозаписи суггестия изложения оказалась в норме, то есть, в пять раз ниже, чем у учебно-воспитательной. Никто не собирался навязывать Волошину свою волю.

Хотя рядом никого не было, Лев густо покраснел. Всё-таки углублённое изучение психологии человека двадцатого века наложило на него свой отпечаток: невольно и он начал подозревать, что кто-то ведёт с ним двойную игру.

Он сел в кресло и поставил на стол кювету кристаллозаписи. Взгляд скользнул с неё на систематизатор, и ему вдруг захотелось послать к чёрту свои обязанности текстолога и заняться любимым делом. Желание было понятным - именно по ночам он совершал свои экскурсы в историческую психологию.