МАСКАРАД ОКОНЧЕН

Как всегда, в девятом часу утра к воротам особняка Митряева подъехал Карпыч. Ждать ему не пришлось. Вышел сам Платайс. - Садитесь, господин Митряев!
– Карпыч снял шапку.
– Эх, и прокачу! Беру недорого - везу быстро! - Спасибо, Карпыч! Но мне сегодня ломовой извозчик нужен. - Лапотник!
– догадался старик.
– Это можно. Прислать? - И поскорей! Мусор надо вывезти... И подальше - за город. Через час приехал на телеге Лапотник. Ворота были открыты, и он направил лошадь к крыльцу. - Вас папа зовёт!
– крикнул Мика из окна. Лапотник вошёл в дом, а Мика наоборот - вышел во двор с куклой и стал играть у самых ворот, чтобы видеть всю дорогу. Платайс с Лапотником вынесли какой-то длинный предмет, завёрнутый в старые половики, и уложили его в телегу. - А если закричу?
– послышалось из половиков. - Вы же неглупый человек, - ответил Платайс.
– И вилы рядом с вами лежат. Острые!.. Зачем кричать? Оставив связанного управляющего на телеге, они вернулись в дом. Здесь Платайс отдал Лапотнику деньги, тоже завёрнутые в какое-то тряпьё, и объяснил: - Успел продать кое-что митряевское... Партизанам пригодятся. А это, - он вынул из тайника вновь написанное донесение, скрученное в небольшой шарик, - самое главное! Они пожали друг другу руки, и Платайс почувствовал в его пальцах такую силу, что не смог скрыть удивления. - Не рассчитал!
– произнёс Лапотник и ухмыльнулся в бороду. Подойдя к телеге, он бросил деньги на связанного управляющего и подвёл лошадь к большой куче мусора за флигелем. Поплевал на ладони, взял вилы и нагрузил порядочный воз. Спросил, пригнув голову к борту телеги: - Хватит иль добавить? - Иди ты!..
– управляющий выругался замогильным голосом. - Хватит!
– решил Лапотник.
– Ещё подохнет в дороге. Он взялся за вожжи и выехал со двора. Мика закрыл за ним ворота и кинулся к дому, будто там должно произойти чудо. А всё чудо состояло из груды старой рваной одежды, лежавшей в кабинете на диване. - Переодевайся!
– разрешил Платайс и улыбнулся, видя, с какой радостью сын стаскивает с себя платье. - Ты жалеешь, что взял меня?
– спросил Мика, натягивая дырявые широченные брюки, грубо подрезанные внизу ножницами. - Об этом поговорим, когда вернёмся, - ответил Платайс и подумал, что начальник дивизии всё-таки был прав. Мика не смог стать безупречно похожим на девочку, потому и пришлось расстаться с ним. Разгадал Ицко, может разгадать и ещё кто-нибудь. Пусть лучше Мика снова станет мальчишкой. Со своими друзьями он не пропадёт это уже проверено жизнью. И ещё одна мысль заставила Платайса ускорить расставание с сыном. Из-за Бедрякова могла произойти катастрофа. Так пусть хоть Мика уцелеет. Переодевание заняло не больше минуты. Вместо нарядной, но угловатой и грубоватой девчонки в кабинете у стола стоял мальчишка-босяк с сияющими от радости глазами. - Хорош!
– похвалил Платайс.
– Садись... Ты всё запомнил? - Наизусть! Платайсу было жалко расставаться с сыном, хотелось приласкать его на прощанье, но он сказал нарочито сурово и сухо: - Никаких собственных выдумок! Только то, что я сказал, - не больше! Так и передай своим дружкам! Ни одного шага без моего разрешения! - А разве плохо с Бедряковым вышло?
– вспомнил Мика. - Не знаю, - ответил Платайс.
– Хвалить не буду. Это дело не окончено. Как оно ещё повернётся?.. - Да его уже, наверно, кокнули за листовки!
– вырвалось у Мики. - Не так всё просто!
– возразил Платайс и встал.
– Пора, сынок!
– Он прижал Мику к себе.
– Будь умницей!.. Скоро холода настанут - не простынь.
– Платайс поцеловал сына и долго смотрел ему в глаза, точно хотел запомнить навсегда.
– Уйдёшь через полчаса после меня! Он широко раскрыл дверь сейфа и вышел из кабинета, прихватив с собой платье, туфли и всё, что осталось от маскарада. Мике было радостно и тревожно. Больше радостно. Он подрыгал ногами, не чувствуя на них ни туфель-колодок, ни чулок. С непривычной лёгкостью помахал руками, не обтянутыми надоевшим шёлком. Тряхнул головой - волосы разлетелись, как им хотелось. Он тихо рассмеялся, представляя, как явится к своим друзьям и как они удивятся, увидев прежнего Мику. Потом он подошёл к окну, чтобы проводить отца. По двору шагал офицер, а Платайс стоял на крыльце. И Мика услышал разговор, от которого его радость померкла. - Доброе утро, господин Митряев!
– приветливо сказал офицер.
– Боялся, что придётся вас будить! - Я встаю рано, - ответил Платайс.
– С кем имею честь? - Адъютант подполковника Свиридова! - О-о!.. Разведка! - Контрразведка!
– поправил его офицер. - Эти тонкости не для меня!
– улыбнулся Платайс.
– Впрочем, в любом случае - я к вашим услугам. Прошу!
– он отступил от двери, приглашая офицера в дом.
– Рад гостю! - Спасибо, но... разрешите в гости прийти в другой раз... У нас произошла одна история... Короче - подполковник Свиридов просит вас приехать! - Сейчас? - Коляска - у ворот! Мика видел, как отец, улыбающийся и спокойный, сел в коляску с офицером. Солдат-ездовой погнал лошадь. Что-то оборвалось внутри у Мики. Мыслей было много, но все обрывочные, бестолковые, суматошные. Они, как насмерть перепуганные цыплята, суетились и толкались, мешая друг другу. Вежливый тон разговора не обманул Мику. Ему хотелось немедленно предпринять что-то, но что? Хотелось бежать куда-то, но куда? Позвать кого-то, но кого и зачем? Ему казалось, что всё пропало, погибло. Злое и бессильное отчаянье охватило его. Взорвать бы, уничтожить семёновцев до единого! Подпалить бы этот город со всех сторон! "Подпалить! Подпалить!" - про себя повторял Мика, чувствуя в этом слове какую-то надежду. На этой наивной мальчишеской мысли и остановилась карусель в его голове. Запалить этот проклятый дом! Нет! Дом нельзя! А флигель можно!.. Мике представилось пламя до небес, дым на всю Читу, шум, переполох, бегущие в страхе люди... Неужели отец не воспользуется этой паникой? Не может быть! Он умный! Он смелый! Он догадается!.. Подполковник встретил Платайса с большим почтением: встал из-за стола, подвёл к дивану и сам сел рядом, подчёркивая этим неофициальный характер предстоящего разговора. Платайс был спокоен, потому что подготовился к самому плохому - к провалу. Если Бедряков назвал фамилию Митряева, то подполковник, конечно, воспользуется такой отличной возможностью ещё раз проверить токийского богача, который почему-то вызвал подозрение у своего управляющего. Свиридов ничем не рисковал. Стоит устроить очную ставку - и всё решится. Если Бедряков узнает Митряева, подполковник извинится за беспокойство. Если не признает - тем лучше! Платайс предвидел такой ход и знал, что в этом случае ему останется лишь одно: успеть с толком разрядить свой пистолет. - Я слышал, что вы завершаете свои дела в городе?
– сказал подполковник. - В городе - да, - ответил Платайс.
– Но у моего брата оказался склад и на станции Ага. Кровельное железо. Никак не могу найти покупателя!.. Прошу вас поверить - ни одного лишнего дня я здесь не пробуду... Мне понятно, что вас тревожит: город прифронтовой, посторонний человек - помеха и лишняя вам забота! Подполковник высоко поднял брови. - Мне? - Может быть, я и ошибаюсь, - произнёс Платайс.
– Но вы сами показали осведомлённость в моих делах, а всякая осведомлённость требует затраты определённого времени. - Вы преувеличиваете!
– рассмеялся подполковник.
– Никакого времени! Обычное чисто формальное ознакомление! - Но это формальное ознакомление, - улыбнулся Платайс, - стоило жизни моей овчарке. Подполковник отшатнулся, но понял, что разыгрывать удивление - глупо. - Проверю!
– произнёс он бархатистым баритоном.
– А вас я всё-таки не отпущу! Даже когда все дела закончите - не отпущу... без хорошего дружеского ужина! - Заранее примите моё приглашение!
– любезно сказал Платайс.
– День уточню попозже. - Приятно иметь дело с таким человеком!
– воскликнул Свиридов и доверительно положил свою руку на руку Платайса.
– А теперь разрешите по существу... Напоминает ли вам что-нибудь фамилия Бедряков? "Начинается!" - подумал Платайс и сделал кислое лицо. - Напоминает... В среду мне предстоит скучная встреча с этим господином. - Почему же скучная? - Человек он... Как бы вам сказать?
– Платайс помолчал, потом махнул рукой: - Вам можно!.. И даже нужно, наверно!.. Он торгует опиумом. А я, знаете, не люблю грязное ремесло! Подполковник вздохнул, погладил усы. - Понимаю вас... И всё же, раз уж начали, позвольте до конца... Этот Бедряков попал в непонятную, в какую-то нелепую историю... Но мы готовы отпустить его под ваше поручительство. Он сам об этом просит. Вот письмо. Прочитайте, пожалуйста... Его почерк? - Почерка его я не знаю, - ответил Платайс и прочитал письмо. Бедряков слёзно умолял Митряева заступиться ради их старого знакомства. Клялся, что листовки ему подсунули какие-то негодяи. Письмо заканчивалось так: "Ваше высокое поручительство спасёт меня и сделает верным рабом до гроба". Платайс долго не отвечал подполковнику, перебирая в уме возможные варианты и стараясь выбрать самый лучший. - Хочу уточнить, - произнёс Свиридов, видя его затруднение.
– Речь идёт не о коммерческом лице Бедрякова. В этом смысле, уверен, и мать родная за него не поручится. Речь идёт о его политической благонадёжности. Платайс нерешительно вертел в руках письмо Бедрякова. - Для меня - это тесно связанные понятия. Он живёт торговлей опиумом. Почему ему не поднажиться на листовках? - Но кто их купит? - Ему могли заплатить за распространение. Это предположение заставило подполковника рассмеяться вполне искренне. - Я сказал какую-нибудь глупость?
– догадался Платайс. - Просто вы не знаете большевиков! - Согласен, но... - Нет, нет! Это невозможно!
– Свиридов перестал смеяться.
– Итак, отказ? - Безусловно! - Тогда - лично моя просьба... Понимая, что последует за этим, Платайс незаметно напрягся, подтянул ноги поближе к дивану, чтобы вскочить в любой момент. - Я её выполню с удовольствием! Подполковник склонил голову набок и просительно, почти умоляющим взглядом ощупал лицо Платайса. - Взгляните на него!.. На Бедрякова. Тот ли это человек?.. Его сейчас приведут. - Пожалуйста!
– воскликнул Платайс с таким облегчением и с такими чистыми радостными глазами, что Свиридов подумал, стоит ли затевать эту комедию, разве не видно, что это настоящий Митряев, которому нечего бояться ни контрразведки, ни Бедрякова. И всё-таки подполковник, вероятно, приказал бы привести арестованного. Но с улицы долетели тревожные выкрики. Надсадно ударил и зачастил пожарный колокол. - Что такое?
– Свиридов недовольно поморщился и, перегнувшись через спинку дивана, посмотрел в окно.
– Дым! Платайс тоже повернулся к окну. - Пожар, кажется... - Пожар!
– крикнул, вбегая в кабинет, адъютант Свиридова.
– И говорят... Он как-то по-особому взглянул на Платайса.
– Говорят... ваш дом, господин Митряев! - Что-о? Не может быть!
– подполковник распахнул окно и выглянул, но ничего, кроме далёкого дыма, не увидел. А Платайс покачнулся, схватился руками за голову. - Деньги! Мои деньги!
– пролепетал он помертвевшими губами и ринулся из кабинета, удивляясь счастливой случайности, которая пришла ему на помощь. - Коляску возьмите!
– крикнул ему вслед подполковник и приказал адъютанту: - Посадите его в коляску! И помогите - соберите солдат с вёдрами! Офицер побежал за Платайсом, а Свиридов остался у открытого окна. На улице происходило что-то непонятное. Дым виднелся далеко справа, а люди и здесь суетились, метались и кричали, словно пожар был совсем рядом. Потом все бросились врассыпную. Часовые, охранявшие дом контрразведки, побежали в ближайший переулок. У подполковника мелькнула мысль: не ворвались ли в Читу партизаны? Но выстрелов не было. Слышался приближающийся грохот колёс, дикий перезвон и трубный яростный рёв. Свиридов вышел на крыльцо. По узкой улице мчалась обезумевшая тройка лошадей, запряжённых в длинную пожарную линейку. Все в пене, кони задирали головы, ржали и неслись с такой скоростью, что тяжёлый экипаж подпрыгивал, как игрушечный, а колокола, прикреплённые к деревянным стойкам, и вёдра, висевшие на крюках, трезвонили на всю Читу. Пожарников на линейке не было. Вожжи волочились по земле. А сзади в клубах пыли, поднятой колёсами, бежал слон. Он остервенело размахивал хоботом и, прихрамывая, гнался за трезвонящим экипажем, приняв его за врага, увешанного свернувшимися в клубок змеями пожарных рукавов. Напротив дома контрразведки вожжи зацепились за врытую у ворот тумбу и натянулись. Коренник, скаля жёлтые зубы, резко бросился влево, увлекая за собой пристяжных лошадей. Хрустнули и сломались оглобли, полетели разорванные ремённые постромки. Линейка с грохотом подмяла под себя забор, врезалась в сарай и остановилась. На секунду наступила тишина. Но слон был уже рядом. Он настиг своего врага. Затрещали доски забора под его ногами. Забренчал колокол, вырванный хоботом вместе со стойкой. Взвился в воздух пожарный рукав. Заскрежетали вёдра. Слон бросал их под ноги и превращал в железные лепёшки. Подполковник опомнился и выхватил пистолет, но, взглянув на громаду слона, не выстрелил. - Часовые!
– крикнул он. Никто не ответил. Многие солдаты впервые видели слона и попрятались от страха. А слон продолжал крушить пожарную линейку. - Не стреляйте! Ради бога, не стреляйте - услышал подполковник. К крыльцу подскакал на статной холёной лошади какой-то бритоголовый человек в ермолке. - Не стреляйте! Умоляю!
– повторил он, спрыгивая на землю.
– Это же тысячи! Многие тысячи! - Цирковой?
– спросил Свиридов. - Так точно!
– заторопился человек, боясь, что подполковник передумает и выстрелит в слона...
– Сегодня приехали... Он смирный!.. Но в дороге цепью натёрло ногу... Рассердился! А тут пожарники! Звон-перезвон!.. - Забирайте его!
– сердито приказал Свиридов, кивнув на слона, который тужился перевернуть линейку. - Оло! Оло!
– закричал человек, боязливо подступая к задним ногам слона. Подполковник с любопытством ждал, что будет дальше, но вдруг лицо его изменилось. Он вспомнил, что в этом полуразрушенном сарае был заперт Бедряков. Держась подальше от слона, который начал успокаиваться, Свиридов подошёл к противоположной стене сарая, где находилась дверь. Её заклинило перекосившимися досками. Подполковник отодвинул засов и с трудом вырвал дверь из гнезда. Бедрякова в сарае не было. Когда слон выдернул бревно из развороченного линейкой угла, в стене образовалась большая дыра, и Бедряков сумел выползти наружу. Это он сделал от страха. Сарай мог завалиться и придавить его. Но оказавшись на свободе, Бедряков решил, что глупо самому возвращаться в руки контрразведки. На поручительство Митряева он не очень рассчитывал, а на правосудие семёновцев - тем более...

Деревянный флигель пылал весело и ярко. С колокольни было видно, как упругое пламя вырывалось из окон, точно внутри горел гигантский примус. - Керосину плеснул?
– поинтересовался Трясогузка. Мика не ответил. Перевесившись через перила, он смотрел не на пожар, а на дорогу, по которой увезли отца. А там, внизу, от окраинных домов бежали люди с вёдрами, с баграми, с лестницами. Трясогузка уже всё знал и понимал, куда смотрит и кого ждёт Мика. Командир обнял друга за плечи. - Ты не думай... Твой батя знаешь какой? Да он и без пожара выкрутится! Но Мика так ничего и не сказал, пока не увидел ту же самую коляску, на которой увезли отца. Тот же солдат-ездовой нахлёстывал гнедую лошадь. Сзади сидели отец и офицер, который приходил утром. Мика с шумом выдохнул воздух и, схватив Трясогузку, чуть не поднял его. Трясогузка обрадовался не меньше Мики. - А я что тебе говорил?.. Твой батя - он такой!.. Коляска промчалась мимо забора, который уже начинал дымиться, и влетела во двор. - Слава богу - дом цел!
– дрожащим голосом произнёс Платайс и спрыгнул на крыльцо. Адъютант Свиридова выскочил за ним. В кабинете, увидев распахнутую дверь сейфа, Платайс застонал, боязливо, бочком приблизился к нему, взял лежавший на виду лист бумаги, пробежал глазами и, обессилев, опустился в кресло. Офицер подхватил упавшую на пол бумагу и прочитал записку управляющего Алексея Ицко.

МИКА ГОТОВИТ ПЕРЕВОРОТ

В царстве Хряща порядок был строгий. С утра все беспризорники уходили "на работу". В разрушенной лесопилке оставался только он сам, два его телохранителя и караульный, который всегда сидел наверху за трубой и подавал сигнал, если кто-нибудь приближался к развалинам. До обеда Хрящ играл в карты с телохранителями - на щелчки. Проигрывал он редко, но и проиграв, не подставлял свой царственный лоб. В этом случае телохранители тянули жребий и тот, кому не повезло, получал щелчки вместо Хряща. К обеду беспризорники начинали по одному возвращаться "с работы". Несли всё, что удавалось стащить или выпросить за день. Добыча целиком поступала в распоряжение Хряща, и он делил её, но не поровну, а как ему вздумается. Никто не имел права съесть до прихода "домой" ни кусочка. За это не только лишали порции на несколько дней вперёд, но и били без всякой жалости. Обмануть Хряща было невозможно. Посмотрит - и горе тому, кто утаил или съел хотя бы селёдочный хвост. В тот день первым вернулся "с работы" Конопатый - любимчик Хряща. Конопатый не голодал даже тогда, когда несколько дней подряд приходил пустой. Царек всегда выдавал ему порцию из общего котла. Конопатый притащил с собой рулон какой-то бумаги и развернул перед Хрящом. Это была сорванная с забора цирковая афиша. Большой слон держал в хоботе флаг с надписью: "Цирк шапито. Слон и другие всемирно-известные аттракционы. Спешите! Спешите! Спешите!" - Вот это верблюдище!
– сказал один из телохранителей. - Это слон!
– поправил его Хрящ. - Всемирно-известный!
– добавил Конопатый. - Откуда знаешь?
– спросил царёк. - Написано. - Где?
– Хрящ поводил глазами по афише, хотя не знал ни одной буквы.
– Не вижу! - Не видишь?
– хитренько переспросил Конопатый.
– Пожа!
– Он вытащил из-за пазухи бинокль и повторил: - Пожа!.. Глаз - как шило! Сказал - наколол! - За это получишь добавку!
– объявил Хрящ, приставил бинокль к глазам, посмотрел на афишу и подтвердил: - Теперь вижу... Надо будет сходить... Разведай про цирк! - Могу. Наверху просвистел караульный - два раза. Это означало, что идут не свои, но и особой опасности нету. - Кого несёт?
– удивился Хрящ и спрятал бинокль. Мальчишки замолчали, выжидательно поглядывая на заваленный кирпичами вход в бывшую котельную. Послышались шаги, уверенные, хозяйские, и в подвал вошли Трясогузка и Мика. - Хрящу - наше с кисточкой!
– поприветствовал царька командир.
– И Конопатый тут?.. Здорово, Конопатый! Трясогузка чувствовал себя как дома. - Слушай, Хрящ! Опять к тебе... Без тебя, знаешь, - туго! Ну, чего, чего?
– спросил польщённый царёк. - Привёл своего человека!
– Трясогузка показал на Мику.
– Ты уж его не обижай и работать не заставляй - воровать он не умеет. - На что такой нужен?
– произнёс Хрящ.
– Второй Малявка! Лишний рот! - Мы за него пай вложим!
– пообещал Трясогузка.
– За нами не пропадёт! Сам знаешь!.. Поладили?.. Не обижай - наш человек! - Отчаливай!
– согласился Хрящ.
– Не обидим. Трясогузка протянул Мике руку. - Держись... Мы часто заходить будем. - Эй!
– крикнул Хрящ, когда Трясогузка уже пошёл к выходу.
– Лови! Блеснув стёклами, полетел бинокль. Трясогузка поймал его, вернулся и похлопал Конопатого по плечу. - Спасибо!
– А Хрящу сказал: - И тебе это зачтётся! - Ха!
– презрительно ухмыльнулся царёк, но в душе он был рад слышать это многозначительное обещание. С первой встречи с Цыганом и Трясогузкой Хрящ почувствовал, что за этими мальчишками, внешне похожими на других беспризорников, скрывается какая-то таинственная сила. А силу царёк уважал. Когда Трясогузка ушёл, все уставились на Мику. Конопатый даже обошёл вокруг него, осмотрел со всех сторон и спросил: - А не ты в шляпке бегал?.. Глаз - как шило!.. Может, ты - девчонка? Мика похолодел. От первой встречи зависит всё. Как он себя покажет, так к нему и будут относиться потом. И Мика набросился на Конопатого. Оба упали на пол. - Я девчонка?
– кричал Мика, работая кулаками.
– Девчонка?.. Девчонка? Драться Мика не умел, но сила у него была, и Конопатый почувствовал её. Вывернувшись из-под Мики, он отскочил в сторону. А Мика упрямо шёл на него, приговаривая: - Девчонка?.. Девчонка?.. Сейчас получишь от девчонки! - Отстань!
– оттолкнул его Конопатый. Он тоже не умел и не любил драться. Но Мика петухом наскакивал на него, пока Хрящ не гаркнул: - Ша!.. Расчирикались! Телохранители растащили мальчишек. - Проверил?
– насмешливо спросил Хрящ у Конопатого.
– Девчонка? Тот потёр рёбра и признался, без всякой злобы посмотрев на Мику: - Не похоже!
– А потом добавил с недоумением: - Но глаз-то - шило!
– и опять взглянул на Мику. Один за другим стали появляться беспризорники. Начался обычный предобеденный ритуал. Хрящ сидел в плетёном кресле перед широкой доской, положенной на кирпичи. Мальчишки подходили и выкладывали на доску свою добычу. Отчитавшись перед царьком, они усаживались вдоль стен, поджидая остальных беспризорников. Мика стоял сзади царька, как третий телохранитель. Мальчишки видели его, но никто не спрашивал, кто это такой. Хрящ знает - этого достаточно. А на доске росли и росли горки всякой снеди: творог в тряпице, горсть подсолнечных семечек, четыре огурца, кусок вяленой медвежатины, два яйца. Следующий беспризорник подошёл к доске и потряс плечами, освобождаясь от какого-то невидимого груза. К его ногам из-под одежды выпала связка сушек. Он поднял её и положил перед Хрящом. Царёк только взглянул на телохранителей, и те набросились на беспризорника. Четыре руки огладили, ощупали его, и на доске очутились ещё две сушки, которые мальчишка прятал за пазухой. - Без обеда!
– изрёк Хрящ. Подошёл Малявка, жалкий, с обречённым лицом, с губами, заранее сложенными на плаксивый манер. Руки он держал за спиной. - Опять?
– спросил Хрящ и, не дожидаясь ответа, повернулся к левому телохранителю.
– Который день он пустой? - Третий. - Позавчера кормили? - Кормили. - Вчера? - Кормили. Хрящ посмотрел на Малявку и вынес приговор: - Вчера задарма кормили, позавчера кормили - сегодня великий пост. Малявка всхлипнул и без всякой надежды показал палку, которую держал за спиной. - А это не примешь? - Покажи-ка!
– воскликнул Мика. - Не лезь!
– осадил его Хрящ и сам взял палку с большим серебряным набалдашником. Мике показалось, что именно эта палка была в руке у Бедрякова, когда он приходил к отцу. - Где взял?
– спросил Хрящ у Малявки. Маленькая надежда засветилась в глазах у мальчишки, и он, всячески стараясь разжалобить царька, рассказал, как его чуть не убили в лесу за станцией. Он скрыл, что собирал там бруснику, а в остальном не соврал ни слова. Сначала он услышал крики, потом выстрелы. Малявка испугался и спрятался в кустах. Мимо пробежал хромой человек с палкой. За ним гнались солдаты, стреляли на бегу. Человек с палкой упал. Солдаты уволокли мёртвого к станции, а палка осталась в брусничнике. Не заметили её семёновцы или забыли. Хрящ погладил серебряный набалдашник, как скипетр, взял трость, приосанился. Эта вещица ему понравилась. - Пост отменяю!
– сказал он и добавил: - На два дня. А Мика готов был расцеловать Малявку за эту новость. Теперь отцу ничто не угрожало... Беспризорники всё шли и шли. На доске уже лежали и куски домашней колбасы, и сахар, и снетки. Стояли даже два глиняных горшка, украденных из чьего-то погреба. В одном горшке - ещё тёплая гречневая каша, в другом - сметана. Увеличилось и число наказанных. Иной раз Хрящ просто тыкал пальцем в какого-нибудь беспризорника и, ничего не объясняя, говорил: - Ты уже наелся. Обедать будешь завтра. Никто не спорил, потому что царёк редко ошибался. Он каким-то чутьём узнавал провинившегося. Когда все пришли, Хрящ торжественно объявил: - Делёж! Все бросились к доске. Наступил самый ответственный момент. Хрящ мог дать больше или меньше, мог выбрать что-нибудь вкусное, а мог сунуть горсть семечек - и всё. - Слушай, Хрящ!
– смело, как Трясогузка, сказал Мика.
– Подожди!.. Сколько, по-твоему, вся эта еда стоит? Царёк снял цилиндр, положил его рядом с собой на доску. - Купить хочешь? - Продай! - Гони десятку! Беспризорники думали, что всё это шутка. И Хрящ назвал цену тоже в шутку. Откуда у этого оборвыша десятка? Да и зачем ему эта торговая сделка! Но Мика вытащил из кармана десять рублей и положил на цилиндр. - Моё?
– спросил он, указывая на еду. - Забирай, - растерянно произнёс Хрящ, не успев сообразить: выгадал он или проиграл. - Жадюга!
– крикнул Малявка Мике.
– Обожрёшься! Лопнешь! - Не лопну!
– весело ответил Мика.
– Конопатый! Ты своим глазом хвастаешься!.. А ну-ка, раздели на всех поровну!..

ПОМОЩНИКИ

О несчастье, которое произошло в доме Митряевых, узнала вся Чита. Старики припоминали прошлое и говорили, что над этим родом всегда висело какое-то проклятье. Пожар и бегство управляющего, прихватившего с собой деньги и девочку, - новое тому подтверждение. И когда Платайс, мрачный, подавленный случившимся, вошёл в церковь, многие оглянулись на него - кто со злорадством, а кто и с сожалением. Он выждал, пока уляжется любопытство, вызванное его приходом, и подошёл к стойке, за которой Трясогузка продавал свечи. Это была их первая в Чите встреча. - Выдрать бы тебя, - тихо сказал Платайс, подавая мелочь, - да нельзя в церкви! Трясогузка не моргнул и глазом. Выбрав свечу, он протянул её, доложил скороговоркой: - Мику отвёл к Хрящу. Бедрякова убили семёновцы. А с колокольни виден склад со снарядами. Чтобы оправдать задержку у стойки, Платайс вынул ещё одну монету и спросил: - О Бедрякове - точно? Трясогузка подал вторую свечу. - Точно! Видел один шкет не из врунов. И палка с набалдашником у Хряща. Могу достать. - Не надо. А за складом понаблюдай сверху. Платайс отошёл, около иконы зажёг свечи, постоял, глядя в пол, послушал негромкий говорок священника и вышел с опущенной головой. День начинался удачно. Платайс ещё ночью проверил, есть ли у дома секретный пост, и убедился, что он снят. Потом приехал Карпыч и, пока вез Платайса к церкви, сообщил, что Лапотник благополучно доставил груз партизанам. А теперь ещё это известие о Бедрякове! Но можно ли верить мальчишкам? Где бы перепроверить это известие? Может быть, у самого подполковника Свиридова? Платайс улыбнулся этой нелепой мысли, но она вновь и вновь возвращалась к нему. Если Бедряков жив, то рано или поздно с ним придётся встретиться. Стоит ли играть в жмурки? Не лучше ли сразу разрубить узел, связывающий руки? И Платайс, взвесив всё, решил пойти навстречу опасности. Решил твердо, без колебаний, потому что где-то внутри был уверен в мальчишках. Карпыч ждал его за оградой церкви. - Куда прикажете, господин Митряев? - Дом контрразведки знаешь? - Знаю, однако. - Вези... Там опять подождёшь... Солдаты чинили сарай и забор, вспоминали вчерашний переполох, посмеивались над часовыми, которые от страха удрали с поста. Подполковник Свиридов вчера же отправил их на передовую. Но и это наказание было милостью. Сначала Свиридов хотел их расстрелять, но отсрочил расстрел на три часа и приказал найти убежавшего заключённого. Говорили солдаты и про слона. Оло прославился на весь читинский гарнизон. Особенно удивлялись солдаты тому, что подполковник не пристрелил слона. Объясняли это тем, что он дорого стоит. Цена на Оло росла и росла, пока один из солдат не заявил, что слоны ценятся на вес золота: сколько пудов он тянет, столько золота можно получить за него. Большей цены никто не мог придумать... Платайс прошёл мимо солдат. Адъютант встретил его в коридоре и, поддерживая под руку, как больного, ввёл в кабинет Свиридова. - Простите!.. Знаю - не по вашей части, господин подполковник!
– ещё с порога заговорил Платайс.
– Но мне не к кому больше!.. Прошу вас - найдите мою дочь! - Садитесь, садитесь!
– подполковник заботливо пододвинул кресло.
– И просить не надо! Я обязан!.. Я чувствую себя виноватым в какой-то мере... Этот вчерашний вызов... - Если б я вчера был дома!
– простонал Платайс. - Не надо водить знакомство с сомнительными людьми!
– кольнул Свиридов. Кстати, вы хорошо сделали, что не захотели поручиться за него. Никаких других подтверждений смерти Бедрякова Платайсу не требовалось. - Не до него мне сейчас!
– воскликнул он.
– Я ничего не пожалею, господин подполковник!.. Ту половину, которую требует этот мерзавец управляющий, я раздам тем, кому вы поручите поиски Мэри! - Зачем же им?
– с обидой произнёс Свиридов.
– Им достаточно моего приказа. - Ну не им! Любому!
– вырвалось у Платайса, и он подметил, что подполковник не оставил без внимания эти слова. Свиридов обещал принять меры, но не сказал, что розыски уже начаты. Проводив Платайса, он долго расчёсывал специальной щёточкой пушистые усы. Подполковник думал. Никак ему не удавалось чётко определить своё отношение к этому человеку. Кажется, уже всё ясно! Митряев - как на ладони! И в то же время что-то настораживает, настраивает против него. Появились какие-то подозрения у Ицко, а теперь он сбежал и требует выкупа за дочь. Был Бедряков, лично знавший токийского богача, но и его уже нету. Случайность это или нечто другое? Вошёл адъютант и подал срочную депешу с пометками самого Семёнова. Содержание было таково, что подполковник надолго забыл о Митряеве и его дочери. В депеше сообщалось, что японские оккупационные части начинают постепенно эвакуироваться из Забайкалья. Это означало, что семёновцы остаются одни против Красной Армии... Платайс предполагал, что Свиридов смотрит на него из окна, и до конца вёл себя как убитый горем человек. Он устало сел в коляску и не сразу ответил на вопрос Карпыча - куда ехать? Старик второй раз спросил: - Куда прикажете, господин Митряев? Платайс безразлично махнул рукой. - Вези куда-нибудь... Хоть в кабак, хоть к чёрту!.. Давай в трактир! И церковь, и трактир - всё это оправдывалось условиями той игры, которую вёл Платайс. Он ещё ни разу не заходил в церковь, но случилась беда - и он пришёл помолиться, поставил у иконы две свечки. Обедал он всегда дома, но сбежал управляющий - пришлось ехать в трактир, чтобы поесть и выпить с горя. Цыган увидел Платайса из своей каморки. Первое, что он почувствовал - это испуг. Достанется же ему от Микиного отца и за побег, и за то, что они с Трясогузкой пробрались в Читу! Потом мальчишка понял, что Платайс и слова сказать не сможет, даже сделает вид, что не знает и не видел его никогда. Но Цыган ошибся. Когда он подбежал к столику, за которым сел Микин отец, и стал обмахивать салфеткой и без того чистую скатерть, Платайс сказал: - И будет же тебе на орехи, чертёнок! - Извините!
– ответил Цыган и сунул записку. Платайс прочёл её уже дома и не мог понять, каким образом Цыган узнал всё это. Мальчишка писал корявыми буквами: "Японцы начинают сматывать удочки. А семёновцы захватили эшелон с нашими ранеными и по приказу какого-то Свиридова гонят его на станцию Ага". Сколько ни думал Платайс, он так и не догадался, как добыл Цыган эти сведения. А Цыгану помог бинокль. На чердаке в трактире было окошечко, которое выходило в тупик с дровами. За дровами в соседнем доме, который Цыган вначале принял за тюрьму, работал телеграф. Окно с решёткой - как раз напротив чердачного окошка, только ниже его. Видно, как входят в аппаратную и выходят какие-то военные, как выползает из аппарата белая лента. Ещё лучше, когда над аппаратом зажигают свет. Тогда виден и стол с бумагами, и чернильница. Всё видно, кроме самого главного - слов на ленте. В одну из ночей Цыган торчал на чердаке несколько часов и таращил в окошко глаза, пока не разболелась голова. Вот тогда он и подумал о бинокле. Цыган дождался вечера, забрался на чердак, нацелил бинокль на ленту и опять ничего не разобрал. Всё зависело от того, как повёрнута лента. Если она сползала с ролика ребром к Цыгану, то прочитать слова было невозможно. Иногда дежурный подходил к аппарату и совсем заслонял ленту спиной. Но Цыган терпеливо ждал у окошка, и ему повезло. Лента развернулась в его сторону, и он прочитал сообщение про эшелон с ранеными. Часа через полтора - новая удача. Тут уж помог дежурный унтер-офицер. Телеграмма об эвакуации японских частей взволновала его. Прежде чем нести депешу к начальству, он оторвал ленту, приблизился к лампе и перечитал текст - на этот раз вместе с Цыганом.

ГЛАЗ-КАК ШИЛО

Начавшаяся эвакуация японцев поставила белогвардейцев в затруднительное положение. Бывший казачий есаул Семёнов, посланный в Забайкалье ещё Керенским, не хотел уходить из Читы, в которой хозяйничал с 1918 года. Делались попытки укрепить читинскую "пробку", состоявшую из 20 тысяч солдат, 50 орудий, 11 бронепоездов и 4 самолётов. Для того времени это была значительная сила. По ночам шла передвижка войск. С артиллерийского склада за колокольней увозили на передовую снаряды. По улицам скакали вестовые и курьеры. Платайс воспользовался этой суетливой растерянностью и очень быстро завершил то, что начал до появления Бедрякова, - создал подпольную группу из железнодорожников. Секретная информация потекла к нему широкой рекой. Он составлял короткие донесения, засовывал бумажную трубку в дно свечи, передавал её Трясогузке, а тот - Лапотнику, с которым Платайс из осторожности больше не встречался. Этим же путём пришло к партизанам сообщение об эшелоне с ранеными красноармейцами, которых по распоряжению Свиридова везли на станцию Ага. Даже Платайс не догадывался, в чём смысл этого приказа. Железная дорога в те дни была перегружена, и эшелон с ранеными подолгу стоял на станциях и полустанках. На каждой стоянке медицинские сестры, попавшие в плен вместе с красноармейцами, хоронили умерших. Штаб партизанского отряда принял решение - спасти раненых красноармейцев. Армия Трясогузки тоже не бездействовала. Командир всё свободное от церковных дел время проводил на колокольне. Иногда он брал у Цыгана бинокль и изучал подходы к складу, тропинки, по которым ходили часовые, порядок и время смены караулов. Мика воевал с Хрящом. Это была очень трудная война, требовавшая выдержки, смекалки, военной хитрости. Царьку понравилось каждый день брать по десятке за еду, которую приносили беспризорники. Мика не жалел денег, полученных от отца. Нечего жалеть бумажки! Как только в Читу придут красные, эти десятки и сотни превратятся в ничто. И Мика, не скупясь, покупал еду, а Конопатый делил её на всех, никого не обижая. Полное равенство! Но не совсем. Во-первых, сам Хрящ получал и еду и деньги. Во-вторых, произошла обезличка. Никого не наказывали, не лишали обеда. Многие беспризорники воспользовались этим. Они съедали то, что удавалось раздобыть в городе, приходили с пустыми руками, но порцию свою требовали. А эти порции становились всё меньше и меньше. Больше всего Мика переживал из-за того, что не выполнил наказ отца. Платайс дал деньги, чтобы сын мог жить без воровства и попрошайничества. Мика не воровал и не выпрашивал, но ел-то он всё-таки ворованное! Однажды утром Мика проснулся вместе со всеми. Лежал, смотрел, как беспризорники собираются "на работу", и думал, что бы такое сделать, чтобы покончить с воровством. И придумал. Даже удивился, почему раньше не сообразил, как можно распорядиться деньгами. - Всё, ребята!
– крикнул он, вскакивая.
– Больше этого не будет! Можете никуда не ходить!.. Я предлагаю назначить Малявку начпродом, как в армии! - Это что такое?
– спросил Конопатый. - Это - начальник по продовольствию. Я буду ему каждый день выдавать по десятке, а он будет покупать еду и приносить сюда. Покупать!
– повторил Мика.
– Помощников к нему прикрепим... Все по привычке посмотрели на Хряща. Что-то скажет он? Мика приготовился к трудному и долгому спору. Но царёк уже давно смекнул, что с приходом этого оборвыша, начинённого десятками, его собственная власть поколебалась. Да и предложение было такое, что не могло не понравиться беспризорникам. Спорить опасно. И Хрящ сказал: - Как в армии?.. Ладно!
– он надел цилиндр и важно произнёс: - Утверждаю Малявку начальником по жратве! А тебя, - Хрящ взял Мику за рукав и подтянул к себе, - назначаю начальником по деньгам... Гони десятку на сегодня! - Почему тебе?
– возмутился Мика. - Как в армии!- усмехнулся царёк.
– Малявка - начальник над едой, ты начальник над деньгами, а я - над всеми начальник! Гони десятку! Чувствуя, что победа близка, Хрящ нанёс Мике ещё один удар. Он быстро оглядел стоявших вокруг беспризорников и спросил у них: - Правильно? И те опять по привычке закричали: - Правильно! - Гони!
– Хрящ протянул руку, и Мика вложил в неё десять рублей. Царёк подозвал к себе Малявку. - Держи! Даю при всех... Принесёшь сдачу - трёшку! И карт ещё купи, а то теперь делать нечего. Турнир устроим! Но работа для беспризорников нашлась, и придумал её Цыган. В ту ночь ему снова повезло. Он опять дежурил на чердаке с биноклем и хотя не полностью и не до конца, но сумел прочитать текст одной телеграммы. Кто-то приказывал незамедлительно, на следующий же день, отправить вечерним поездом из Читы офицера связи с документами. Что за документы и куда их надо везти, Цыган не понял. Но для него это было не так уж и важно. Главное он знал. Офицер связи не повезёт пустые бумажки. Поедет он завтра. Поезд назван в телеграмме вечерним. Значит, это не воинский состав из тех, что отходят и прибывают без расписания. Это пассажирский поезд, который отправляется ежедневно в девять часов вечера. Утром Цыган заготовил дров и воды и решил сбегать к беспризорникам. Но к Хрящу надо приходить с подарками. Цыган пошёл на кухню и принялся чистить медные кастрюли. Он точно рассчитал время. Как раз к этому часу поспевали супы, каши, котлеты, гуляши. Повар с подручными уходил завтракать. Оставшись один на кухне, Цыган схватил длинную вилку-трезубец и вытащил из котла большой кусок жирного мяса. Завернув его в бумагу, а сверху в тряпицу, он улыбнулся - вспомнил Малявку и его ошпаренные руки. - Ах та-ак!
– послышалось от двери.
– Воруешь? Прислонившись к наличнику, подбоченясь, в дверях стояла Варя и с торжествующим злорадством смотрела на Цыгана. - Продашь?
– угрюмо спросил он. - Захочу - продам, захочу - куплю!
– девчонка протянула руку и приказала: - Целуй, черномазый, тогда прощу! Уж лучше бы она ударила его! Цыган не знал, как поступить. Но не пропадать же всему делу из-за этой толстой противной девчонки! Он зажмурился, чтобы не видеть пухлые, точно ниткой перетянутые пальцы, и чмокнул в мягкую, пахнущую яичным кремом ладонь. - Ещё! Он и ещё раз чмокнул. Варя победно захохотала и убежала. Цыган сплюнул, вытер губы рукавом, взял мясо и незаметно выбрался из трактира. Он не ожидал, что застанет на месте всех беспризорников. - Забастовка у вас или отгул?
– спросил он у Хряща. - Коммуния наступила!
– ответил царёк и подмигнул Мике.
– Так я говорю? - Эх ты!
– укоризненно произнёс Мика.
– Над этим не шутят! - Чего мне шутить? Сам выдумал!
– Хрящ переглянулся с телохранителями. Только вот беда - вернётся ли наш начпрод? Цыгану было некогда разбираться в этих разногласиях. - Получай! Дело будет!
– сказал он, сунул царьку мясо и вывел Мику из подвала. Узнав про курьера и документы, Мика предложил обо всём сообщить отцу. Цыгана это не устраивало. И он был прав. Где искать Платайса и вообще найдёшь ли его до вечера? А курьер уедет и документы увезёт. Вызвали на совет Хряща и Конопатого. Мика хоть и не любил царька, и спорил с ним чуть ли не каждый день, но понимал, что без его помощи в таком деле не обойтись. Ещё знал Мика, что Хрящу и другим беспризорникам эту тайну можно доверить. Только про отца нельзя сказать ни слова. Всё получилось так, как предполагал Мика. Хрящ не стал расспрашивать, что это за документы и кому они потребовались. Он уже привык к мысли, что Цыган, Трясогузка, а теперь и Мика - какие-то необычные люди, что-то они скрывают, кто-то за ними прячется и даёт им силу и власть. То они разыскивают таинственных пташек, то просят достать бинокль, а этот беспризорный богач сорит деньгами - кормит за свой счёт всю ораву мальчишек... Хрящ подошёл к вопросу по-деловому. Он спросил, как узнать офицера связи, который повезёт документы? Мальчишки ничего не могли сказать. Тогда Конопатый заявил: - Я узнаю. - Как? - Глаз - как шило!
– ответил Конопатый, не вдаваясь в подробности. - А где он прячет документы?
– спросил Хрящ. Мика и Цыган не знали. - Я узнаю!
– уверенно заявил Конопатый. - Как? - Глаз - как шило!
– ответил Конопатый. На этом допрос и закончился. Цыган убежал в трактир, а Хрящ вернулся в подвал и сел в кресло обдумывать операцию. Но ему помешали: пришёл Малявка с двумя помощниками. Блаженно раскрыв рты, беспризорники смотрели, как из объёмистого мешка начпрод с серьёзным и важным видом вынимал одну за другой буханки хлеба, два полуфунтовых куска масла, связку сосисок, пучки лука и наконец кулёк с леденцами. - Дели!
– сказал Малявка Конопатому и отдал Хрящу три рубля и две новых колоды карт. Царёк карты не взял. Приказал: - Спрячь! Сегодня турнира не будет... Эй, братва!
– повысил Хрящ голос. Сегодня - тёпленькое дельце! Сам вас поведу! - Не дельце, а боевое задание!
– поправил его Мика. - Тогда, может, ты и поведёшь?
– огрызнулся царёк. - Не я начальник над всеми, а ты!
– уклончиво ответил Мика. - Ну и помалкивай! - Бери, начальник!
– первую порцию Конопатый подвинул к Хрящу, вторую подал Мике, а остальным скомандовал: - Забирайте! Мигом опустела доска. Обедали дружно и молча. Внешне всё оставалось прежним: и мрачные стены бывшей котельной, и царёк на плетёном троне, и обед всухомятку. Но что-то было уже другим. Оно вмешивалось в жизнь беспризорников и незаметно, но упорно поворачивало их куда-то в неизвестное... Хрящ давно не выходил за границы своего царства. Незачем было - всё, что нужно, приносили беспризорники. Но он не потерял те качества, которые необходимы маленьким бездомным бродягам. Цилиндр он снял и оставил на кресле - эта штука слишком приметная, а беспризорник должен быть серым, безликим. Тщательно отобрал он и мальчишек. Взял с собой не всех. Даже Мику оставил "дома". - Ты хоть и начальник над деньгами, а тютя!
– сказал он.
– Мешать будешь... Жди здесь. Получишь документы в собственные ручки! Это непонятное и какое-то унизительное слово - тютя - обидело Мику, но спорить он не стал: понимал, что в этой операции толку от него мало. Хрящ отобрал лучших карманников и самых быстроногих мальчишек. Отец Хряща служил когда-то ямщиком на перекладных. Царёк помнил его рассказы о почтовых станциях, на которых уставшие лошади заменялись свежими, и экипаж без задержки мчался дальше по бесконечному сибирскому тракту. И сейчас это помогло Хрящу расставить беспризорников. От развалин лесопилки до вокзала по самым тёмным дорожкам и переулкам протянулась цепочка мальчишек, которых царёк назвал по-отцовски перекладными. Эта цепочка оканчивалась под деревянной платформой, к которой обычно подавался вечерний поезд. Карманники вместе с Хрящом залегли у забора слева от вокзала. Тут были сложены дрова. Конопатый забрался на высокую поленницу и следил за привокзальной площадью. Все зависело от него. Нужно каким-то образом узнать офицера связи. Только тогда могли вступить в дело карманники, на которых Конопатый не очень надеялся. Он действительно был глазастый мальчишка, с цепкой памятью, с врождённым уменьем наблюдать и запоминать. Он не знал, видел ли когда-нибудь хотя бы одного курьера или офицера связи, но был уверен, что узнает его. Какой-то смутный образ возникал в его воображении, когда он думал о документах и о человеке, который повезёт их. Не случайно Конопатый ещё в подвале разыскал тряпку и завязал в неё увесистый булыжник. Этот с виду безобидный узелок и сейчас лежал рядом с ним на дровах. Было уже темно. Привокзальная площадь освещалась только окнами окружавших её домов, да горели три фонаря у входа в вокзал. Состав давно стоял у платформы. Подходили и подъезжали на извозчиках пассажиры. Гражданских мало. Всё шинели и шинели - офицерские, солдатские... Конопатого не мучили обычные в таком случае сомнения. Он не гадал: вот не этот ли офицер с чемоданом? Не тот ли с ярко блеснувшими погонами? Он смотрел и твердо знал: нет, не эти, тот еще не появлялся! Так же уверенно сказал он себе: "Вот он!", когда увидел подъехавших на извозчике офицера с портфелем и двух солдат с винтовками. Именно таким представлялся Конопатому военный курьер. Мальчишка понял: карманникам к нему не подступиться - солдаты с винтовками надёжно охраняют его. Объясняться с Хрящом было некогда. Конопатый спрыгнул с поленницы, сказал, чтобы царёк и карманники забрались под платформу и ловили портфель, а сам побежал к путям. До отхода поезда оставалось минут пятнадцать. Офицер с портфелем спокойно шёл к середине состава. Два солдата шагали чуть сзади, по бокам. У дверей вагона - обычная проверка. Офицер показал документы и левой рукой взялся за поручень. В тот момент, когда он перешагивал с платформы в тамбур, сверху упал какой-то узелок. "Глаз - как шило!" - похвалил себя Конопатый, увидев, что булыжник, завёрнутый в тряпицу, точно ударил по портфелю, вышиб его из руки и вместе с ним провалился в щель между вагоном и платформой. Офицер, выкатив глаза, взглянул на руку, в которой только что был портфель, и, наливаясь яростью, обернулся. Ему показалось, что кто-то выхватил портфель сзади. Оба солдата в растерянности и страхе смотрели куда-то вверх - в тёмное осеннее небо. Они тоже не понимали, что случилось. Но под коленками Конопатого предательски хрустнула железная крыша вагона. - Стой!
– услышал он.
– Держи-и-и... Громыхнул выстрел. Таиться больше не было смысла. Конопатый вскочил на ноги и побежал по крышам вагонов к паровозу. За ним по платформе бросилось сразу несколько солдат. Переполошился весь вокзал. Кто-то полез под платформу. С тендера перепрыгнул на первый вагон высокий молодой унтер-офицер и, растопырив руки, пошел навстречу Конопатому. А портфель с документами уже летел на перекладных к развалинам лесопилки. Вместе с портфелем мальчишки передавали друг другу тревожное известие: схватили Конопатого!

БЕССОННАЯ НОЧЬ

Платайс уже собирался ложиться спать. Он прошёлся по пустому тёмному дому. Запер двери. Войдя со свечой в спальню, откинул одеяло и замер: кто-то постучал в окно. С той стороны к стеклу приплюснулся Микин нос. Мика помнил наказ: никогда не приходить к отцу в этот дом. Но, заглянув в портфель, он решил, что имеет право нарушить приказ. Так же подумал и Платайс, когда увидел оперативные планы и карту нового расположения семёновских войск. У него язык не повернулся обругать мальчишек за то, что они опять действовали без его разрешения. Отложив документы, Платайс задумался над возможными последствиями операции, которую провели беспризорники. Всё было бы хорошо, если бы не задержали Конопатого. На стойкость мальчишки он не надеялся. Под страхом смерти и не такие люди начинают говорить. Что же он может сказать семёновцам? Назовёт беспризорников, которые участвовали в этом деле. Значит, мальчишкам надо уйти из Читы. И ещё: необходимо как можно скорее вернуть семёновцам документы. Получив документы в целости и сохранности и, главное, очень быстро, они могли подумать, что карта и планы не рассекречены, что беспризорники порылись в портфеле и, не найдя ничего ценного, выбросили его. Это, Возможно, облегчит и участь Конопатого. Платайс дал Мике ещё денег и второй раз распростился с ним. Теперь они могли встретиться только на станции Ага. Туда приказал Платайс сыну увести беспризорников. Туда же и он сам должен был приехать к началу наступления красных войск. Мика побежал к трактиру, чтобы предупредить Цыгана, но пробраться в центр города было трудно. Поднятые по тревоге солдаты прочёсывали прилегавшие к вокзалу улицы. На площади у трактира горел большой костёр, толпились семёновцы. Здесь был устроен временный штаб по розыску документов. Отсюда направлялись на облаву все новые группы солдат. По задворкам, по канавам, за заборами Мика подползал к трактиру всё ближе и ближе, пока не очутился на огороде напротив заднего крыльца трактира. Здесь он застрял надолго. Во дворе у колодца стояли осёдланные кони, а на крыльце сидели кавалеристы, курили махорку. Мика зарылся в кучу подсохшей картофельной ботвы и стал ждать. А Платайс уже заканчивал срочное донесение. Сведения были настолько важные, что он не побоялся нарушить правила конспирации и решил этой же ночью лично вручить донесение Лапотнику и заодно передать портфель с документами одному из железнодорожников, входивших в состав подпольной группы. Платайс знал, что в городе тревога, что пройти незамеченным почти невозможно. Но он должен был сделать это невозможное. Одевшись во всё тёмное, он вышел за ворота особняка... Не спал в ту ночь и Свиридов. Он приказал привести к нему пойманного на вокзале беспризорника. Конопатого так избили, что, прежде чем ввести в кабинет, его пришлось отливать водой. Подполковник наполнил коньяком стопку, заставил мальчишку выпить и не задал ни одного вопроса, пока не заметил, что хмель начал действовать. Левый глаз у мальчишки оживился и заблестел. Заблестел бы и правый, но его не было видно за бугристой фиолетовой опухолью. - Ловко ты сработал! Снайпер!
– похвалил беспризорника Свиридов. - Глаз - как шило!
– прошепелявил Конопатый разбитыми губами. - Тебя, наверно, Шилом и прозвали?
– поинтересовался подполковник. - Конопатый я! - А я бы тебя Снайпером прозвал!
– льстил подполковник.
– Хочешь, в армию возьму?.. Винтовку выдам с особым прицелом! Форму получишь - погоны, сапоги... А? - Не ври!
– сказал захмелевший беспризорник.
– Знаю, чего хочешь! - Знаешь!
– согласился Свиридов.
– Ты не дурак - вижу!.. Если отпущу, принесёшь портфель обратно? - Принесу!
– пообещал Конопатый и пьяно рассмеялся.
– Только пустой! Идёт? - А где же...
– подполковник подумал и закончил: - Где же то, что в портфеле было? - Разделили на всю бражку и режутся в очко! - Где? - За станцией... Там много землянок в лесу... Только б мою долю не просадили!
– Конопатый с беспокойством поморгал единственным глазом и спросил у подполковника: - А сколько там было?.. Не надули бы меня! - Чего сколько? - Денег! Свиридов не ответил, налил вторую стопку. - На-ка, пей лучше! Конопатый выпил с удовольствием, потому что хмель заглушал ноющую боль в боку. Ещё на платформе солдат ударил его по рёбрам носком сапога. От второй стопки закружилась голова. Всё быстрей, быстрей. Тело стало лёгким, а шея обмякла. Подбородок уткнулся в грудь. Не рассчитал Свиридов - слишком большие были стопки. Подполковник крутил беспризорнику уши, бил наотмашь по пылавшим от коньяка щекам, но Конопатый уже ничего не чувствовал и бормотал что-то непонятное. Свиридов вытер платком пальцы и подумал, что воровство портфеля - очень неприятное происшествие, но оно никак не связано с тем, чего он опасался больше всего. Не мог этот грязный жалкий воришка выполнять чьё-то задание. Какое тут задание! Увидели беспризорники офицера с портфелем, заметили солдат-охранников и решили, что в портфеле деньги. О чём ещё могут думать эти оборванцы! Зазвонил телефон. И словно подтверждая мысли подполковника, начальник вокзала сообщил, что в уборной нашли подброшенный кем-то портфель и что офицер связи повёз документы в штаб на проверку. Через полчаса, созвонившись с начальником штаба, Свиридов узнал, что документы в порядке. Вызвав адъютанта, он приказал унести мальчишку и пристрелить где-нибудь в лесу. Рослый солдат взял Конопатого поперёк туловища, как мешок, перекинул через плечо и вынес на улицу. Голова и руки мальчишки постукивали солдата по животу. От Конопатого пахло спиртным. - Никак напоили шкета?
– удивился солдат и жадно втянул носом аромат коньячного перегара.
– Добро переводят!.. Начало светать. Семёновец дошёл до кустов, за которыми начинался овраг. Там обычно расстреливали заключённых. Но он не сбросил Конопатого вниз, а положил под куст на жёлтые опавшие листья и, криво улыбаясь, смотрел, как мальчишка поёрзал по земле, потом сложил обе ладони вместе и, подложив их под щёку, затих. Солдат снял винтовку, перекрестился, несколько раз переступил с ноги на ногу, прислушиваясь к прерывистому посапыванию беспризорника. - Разве ж это война!
– произнёс он хрипло и, выругавшись, пальнул в воздух... С рассветом утихла, успокоилась Чита. Разошлись по домам участвовавшие в облаве солдаты. Только у трактира ещё дымил догоравший костёр и ржали лошади. Теперь их было много. Кавалеристы расположились и во дворе и на площади. Из-за них Мика так и не смог попасть в трактир. Мальчишка не знал, что документы уже найдены, и боялся показаться кавалеристам на глаза. Теми же задворками и канавами, по которым он пробирался ночью, Мика отполз от трактира и, оказавшись за чертой города, побежал к развалинам лесопилки. Тут он и догнал Конопатого, который очнулся от предутреннего холода под кустом и в полуобморочном состоянии брёл к "дому". - Ты?
– обрадовался Мика.
– Живой? Конопатый застонал и, чтобы не упасть, ухватился за него. - Как тебя разделали!
– ужаснулся Мика.
– Гады! - Но я им ничего...
– Конопатый прохихикал слабо, как умирающий.
– Ничего не сказал... И про шляпу... - Про какую шляпу?
– спросил Мика. Конопатого качало из стороны в сторону, говорил он еле-еле, но всё-таки в голосе слышалась гордость. - Про твою...
– невнятно произнёс он распухшими губами.
– В которой ты бегал... Глаз - как шило!
– Конопатый попытался улыбнуться и, почувствовав, как вздрогнул Мика, успокоил его: - Не бойся!.. Забыл! Всё забыл!.. Только и Хрящ, чует... Но ты и его не бойся... - Ты бредишь!
– сказал Мика.
– Держись за меня крепче... Идём! - Брежу!
– согласился Конопатый.
– Идём... Глаз - как шило! Беспризорники не спали. Когда караульный просвистел один раз, вся орава высыпала из подвала. Конопатого на руках внесли в котельную и уложили на самом удобном месте. Его ни о чём не расспрашивали и не удивлялись, увидев распухшие губы, заплывший глаз. Мика задрал Конопатому рубаху, посветил огарком свечи. Грудь, спина, плечи - всё было в синяках. - Подорожник надо приложить!- сказал Малявка и убежал за травой. - Рёбра целы?
– спросил Хрящ, - Не знаю, - ответил Конопатый.
– Я ещё пьян. Меня коньяком угощали. Ему не поверили, а он не стал спорить - больно было говорить. Вернулся Малявка с пучком широких листьев и приклеил их ко всем синякам и ссадинам. Конопатого накрыли тряпьём. Он пригрелся и заснул. Беспризорники сидели вокруг, молчали, и каждому почему-то припомнилась своя короткая и такая несчастная жизнь. Только Мика думал о другом. Беспризорников из Читы уводить нельзя: Конопатый не может сейчас отправляться в трудную дорогу. Не бросать же его здесь одного! Как же быть? Что бы сделал отец? Отменил бы свой приказ или нет? Наверно бы отменил! Да и опасность, вроде, миновала. Конопатого отпустили - значит, и других, мальчишек искать не будут. Можно переждать несколько дней. А пока надо подготовить беспризорников к переселению. Момент для решительного разговора, к которому Мика готовился давно, был подходящий. Он оглядел мальчишек. Свечка скупо освещала невесёлые задумчивые лица. Снаружи завывал осенний ветер. Сквозняк раскачивал жёлтый язычок пламени. По стенам котельной метались большие косматые тени. Было тоскливо и холодно. А мальчишкам хотелось хоть чуточку тепла и ласки. Но впереди ничего этого не было видно, и они старались не думать о будущем. Они думали о прошлом, о том далёком прошлом, в котором у каждого осталось что-то хорошее, казавшееся теперь сказочно прекрасным. Был дом, была своя кровать, были заботливые руки матери и были руки отца - сильные и добрые. Где всё это? Куда исчезло? - У меня мама ещё при царе умерла, - неожиданно произнёс Мика. Он отгадал, о чём думают ребята. - А у меня обоих нету, - отозвался Малявка.
– Они врачами были... Спрятали раненого партизана, а семёновцы пришли - и все... Мы на берегу жили... На обрыве расстреляли... И в воду... - Кому ещё навредили семёновцы?
– спросил Мика. Сразу заговорили несколько мальчишек. - Руки!
– крикнул Мика.
– Поднимайте руки! Поднялось несколько рук. - А унгерновцы кому? Ещё поднялось три руки. - А японцы? Растопырив пальцы, вытянул руку Хрящ. - А каппелевцы?
– продолжал опрос Мика и подсчитал руки: - Пять!.. А Колчак? Пострадавших от Колчака было больше всего. - Ничего себе счётик, - сказал Мика и задал самый главный вопрос, ради которого он и затеял весь этот разговор: - А кого большевики обидели? Есть такие? - Есть! Все повернулись к одному из телохранителей Хряща. - Врёшь!
– крикнул Мика и подскочил к парню.
– Говори честно! - Красные моего старшего брата кокнули!
– ответил мальчишка. - За что?
– вскипел Мика.
– Врёшь! - Не вру!.. Во ржи... Там бой был, а он убитых обшаривал. Его поймали суд... Трое сбоку - ваших нет! - Ну и правильно!
– сказал Хрящ.
– Воровать у мёртвых - последнее дело!.. И катись от меня!
– царёк оттолкнул парня.
– Ты больше не телохранитель! - Вот я и спрашиваю, - опять заговорил Мика, - кого обидели большевики? Он поднял свечу над головой и по очереди оглядел всех мальчишек.
– Нет таких?.. И не будет!.. А мы что - так урками и останемся? Скоро красные сюда придут, а мы так и будем по подвалам прятаться? Не надоело?.. - Заговорил!
– улыбнулся Хрящ.
– Давно бы так, а то мутил да темнил... Мы народ дошлый - всё понимаем!..

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ

Владелец передвижного цирка проклинал тот день и час, когда он привёз свою труппу в Читу. Не вовремя приехали они сюда. Гвоздь программы - слон Оло выступал всё хуже и хуже. У него никак не заживала нога, повреждённая в вагоне цепью. Ему бы надо дать передышку, но без слона зрителей в цирк не заманишь ничем. После каждого выступления раскрывался шов на задней ноге Оло. Слон возбуждался и не хотел подпускать к себе дрессировщика. Скучал Оло и по старому хозяину, который продал его и уехал в Китай. Владелец цирка с радостью перебрался бы из Читы куда-нибудь на восток, но для переезда требовалось четыре грузовых вагона, а дорожная служба не могла предоставить ни одного. Застрял цирк в читинской "пробке". Чтобы не прогореть совсем, владелец не разрешил отменять представления. Он даже заботился о расширении актёрского состава. Узнав, что распалась одна из бродячих трупп, гастролировавших на станциях КВЖД1, он послал артистам приглашение и обещал хорошую плату, но ответа пока не получил. Брезентовый купол шапито был раскинут там же, где когда-то стоял цирк, в котором выступали родители Цыгана. Рядом громоздились подсобные пристройки. В отдельном щитовом сарае с высокой дверью помещался слон. Цыгана давно тянуло побывать в цирке. Но вечером, когда начинались представления, в трактире - самый наплыв посетителей, не выберешься. А днём в цирке делать нечего. Цыган по афишам определил, что это не та труппа, в которой он знал всех, начиная от хозяина и кончая глухим сторожем. Но всё-таки он не вытерпел и пришёл днём к цирку. Настроение у Цыгана было расчудесное. Он только что бегал к Мике и узнал, что операция с документами прошла удачно. Правда, избили Конопатого, но это не беда. Парень он жилистый - поправится дня через два. Уходить из Читы вместе с беспризорниками Цыган не собирался. Они с Микой немножко поспорили, но потом и Мика согласился. Семёновцы успокоились, опасность миновала. Зачем же терять такой превосходный наблюдательный пункт, из которого можно читать самые секретные распоряжения врага? Насвистывая какой-то цирковой мотивчик, Цыган раздвинул полотнища, закрывавшие вход под купол, и заглянул внутрь. Там был полумрак. Смутно виднелись круто подымавшиеся кверху ряды скамеек. На арене, посыпанной опилками, тускло поблёскивала металлом тренировочная перекладина. На Цыгана пахнуло неповторимым, знакомым цирковым запахом. Пусто. Тихо. Только хлопал на ветру брезент у вентиляционного люка. Да где-то за цирком у служебных помещений сердито кричали люди. Цыган подбежал к снаряду, подпрыгнул, ухватился за перекладину, крутанул "солнце" и мягко приземлился на подушку из опилок. А крики за цирком всё усиливались. Мальчишка нырнул под брезентовую стенку, очутился перед сараем слона и невольно рассмеялся. У открытой двери метались люди. Они подскакивали, приседали, кидались в сторону, увёртываясь от вылетавших из сарая предметов. Кто-то с силой выбрасывал оттуда то табурет, то фонарь, то буханку хлеба. Красной картечью вылетела из сарая и рассыпалась по земле морковь. Затем из двери показался хобот и два бивня. Слон грозно протрубил. Люди отскочили ещё дальше. А Цыган не испугался. Он смотрел на слона и не верил глазам. Но ошибки быть не могло. Один бивень прямой, чуть загнутый кверху, а второй отогнут не вверх, а влево, и на нём - глубокая, заметная издали чёрная зазубрина. - Оло!
– крикнул Цыган.
– Оло! Голубчик! Слон перестал реветь, скосил злые маленькие глаза на мальчишку, пошевелил ушами и протянул к нему хобот. - Оло! Слонище-дружище!
– ласково приговаривал Цыган, приближаясь к слону. - Ну, узнай меня! Узнай! Слон дотронулся до его плеча, скользнул по шее, по волосам, а потом обвил за плечи и подтянул к себе. Цыган слышал, как ахнули сзади. - Не бойтесь!
– крикнул он и, подобрав валявшуюся под ногами буханку хлеба, подал её слону.
– Ешь, Оло! Ешь!.. Что ты расшумелся? Буханка исчезла во рту у слона. - Узнал!
– обрадовался Цыган и прижался щекой к хоботу.
– А папку моего помнишь, Оло? А мамку? Слон приподнял мальчонку хоботом и покачал его из стороны в сторону, издавая дружелюбное урчанье. Трое мужчин стояли поодаль и с удивлением и страхом следили за этой сценой. Дрессировщик - бритоголовый человек в ермолке пожал плечами. - Чертовщина какая-то! Фельдшер снял пенсне, поморгал красными подслеповатыми глазами и рассудительно произнёс: - Вы же видите - цыган. У них особый дар на животных. Они, как вы знаете, могут любую дикую лошадь образумить. Язык, вероятно, знают или некий подходец имеют, который позволяет им... Третий мужчина - владелец цирка - прервал эти рассуждения. - Не теряйте время!
– сказал он, - Мальчик! Ты поласкай его пока! Поласкай! Фельдшер засуетился. Схватил буханку, надрезал её ножом и насыпал из пакетика большую дозу снотворного. Фельдшер рассчитывал, что Оло, проглотив с хлебом этот порошок, станет на какое-то время вялым, безразличным и позволит наложить на больную ногу пластырь с лекарством. Но перехитрить слона не удалось. Он взял буханку и закинул её за сарай. Цыган расхохотался. - Заработать хочешь?
– спросил у него хозяин цирка. - Для Оло могу и бесплатно! - Дайте ему!
– приказал хозяин, и фельдшер отдал Цыгану пакетик с порошком, нож и новую буханку хлеба. Мальчишка подумал, понюхал порошок и отказался. - Отравится ещё! - Это всего лишь снотворное!
– пояснил фельдшер. - Я и без него справлюсь! Тогда фельдшер принёс большой кусок холста, покрытый толстым слоем мази. - Этот пластырь надо приклеить к задней ноге. У него там рана. Цыган отбросил нож, пакетик со снотворным порошком сунул в карман, буханку хлеба отправил в рот Оло и, взяв пластырь, наклонился и полез слону под брюхо. Оло протянул за ним хобот, но не остановил, только похлопал по спине, точно хотел предупредить, чтобы он не сделал больно. Оло стоял в дверях. Задняя половина туловища находилась в сарае, и мужчины не видели, что делает Цыган. Они слышали только, как он сочувственно приговаривал: - Ой, какая болячка!.. Но ничего, слонище-дружище, потерпи! Заживёт! Вот та-ак!.. Потерпи ещё немножечко. И Оло терпел, хлопал ушами-лопухами и ни разу не двинул ни одной ногой. Когда Цыган закончил перевязку и вышел из сарая, слон опять обнял его хоботом. - Ап, Оло! Aп!
– попросил мальчишка, и Оло послушно усадил его к себе на спину. Хозяин с нескрываемым пренебрежением взглянул на дрессировщика, произнёс: "М-да-а!" - и сказал Цыгану: - Слушай, парень! Оставайся у меня в цирке! Не обижу. - Остался бы!
– Цыган вздохнул с искренним сожалением.
– Не могу... Работаю в другом месте. - У меня лучше будет! - Не могу!
– повторил мальчишка.
– А где старый дрессировщик? - Ты его знал?
– удивился хозяин. - Нет!
– соврал Цыган.
– Просто вижу, что этот не того!.. - Ну-ну!
– прикрикнул человек в ермолке.
– Поговори мне! - И поговорю!
– не испугался Цыган.
– Довёл слона!.. Тебя бы самого на цепь посадить надо! И чтобы она тёрла тебе ноги днём и ночью! Человек в ермолке схватил палку с крючком и колючкой на конце - с этой палкой он выводил Оло на манеж - и замахнулся на мальчишку. Но слон так свирепо махнул головой, что дрессировщик отскочил. Цыган, как с горки, съехал вниз по слоновьему хоботу и с достоинством сказал хозяину: - Нужно будет - позовёшь. Меня в трактире найти можно. Он ушёл, а Оло долго трубил - звал своего маленького друга. С какой бы радостью вернулся мальчишка в цирк и остался бы в нём навсегда! Надоели ему грязные тарелки и пьяные голоса. Опротивел запах трактира. Но Цыган знал: если будет нужно, он не уйдёт из трактира до самой старости, до смерти. Задумавшись, он шёл посередине улицы и не услышал приближающегося цокота лошадиных копыт. - Посторонись!
– крикнул Карпыч. Цыган отскочил к забору и пропустил коляску. Платайс поднял руку в лайковой перчатке и погрозил ему пальцем. "Не ушёл!
– подумал Платайс. Наверно, и Мика с беспризорниками ещё в Чите..." - Ему никак нельзя, - тихо, не оборачиваясь к седоку, сказал Карпыч, продолжая начатый до встречи с Цыганом разговор.
– Он - телеграф твой! Сгинет по дурному случаю - и конец, однако! До партизан без него не достучишься! Ни ты, ни я ходов к ним не имеем... С этой бухалкой мне в самый раз идти будет! Только б она не трахнула безвременно, окаянная!.. Карпыч насторожённо взглянул под ноги - на пол коляски. Там, с обратной стороны, между колёс была прикреплена проволокой к днищу коляски самодельная мина с часовым механизмом. Её по просьбе Платайса смастерил партизанский умелец, славившийся на всё Забайкалье. Лапотник, передав донесение, составленное по документам, добытым беспризорниками, взамен получил эту мину и привёз в Читу. Через Карпыча он сообщил также, что партизаны одобрили предложенный Платайсом план неожиданного захвата станции Ага. Оставалось теперь согласовать срок с командованием Амурского фронта. Платайс предполагал, что, получив последние чрезвычайно важные сведения, командование ускорит подготовку общего наступления на читинскую "пробку". Поэтому и сам он должен поторопиться. Надо было побывать и на станции Ага. И здесь, в Чите, предстояло организовать взрыв склада с боеприпасами. Для этого и предназначалась мина с часовым механизмом. Но кто подложит её? Об этом и толковал Карпыч. Он считал, что Лапотника надо поберечь, потому что через него была налажена связь с партизанами. - Моё это дело - и не спорь!
– сказал он Платайсу и повторил: - Только не сыграла б она, однако, прохвостка!.. Коня жалко! - Подумаем, Карпыч, подумаем, - ответил Платайс.
– А мины не бойся. Езди спокойно по любым колдобинам - не сработает. Лучшего места не найти: и под рукой всегда, и никто не догадается. Карпыч остановил коня у дома контрразведки. - Приехали, господин Митряев! Платайс заезжал сюда чуть ли не каждый день, как и положено отцу, потерявшему дочь. Но подполковник Свиридов не принимал его. Выходил вежливый адъютант и произносил одну из двух заученных фраз: либо подполковник в отъезде, либо подполковник просит извинить - он очень занят. И на этот раз Свиридов не принял Платайса.

НОВАЯ БЕДА

Трясогузка бойко торговал свечками. Было воскресенье. Народу пришло в церковь много. Он уже знал в лицо почти всех богомольцев и мог отгадать, кто и какую свечу купит. Эта старуха в чёрном платке возьмёт самую тоненькую - грошовую. Если судить по свечке, слабо она верит в бога. А вот этому солдату потолще приготовить надо. Он не пожалеет гривенника. Только не поможет! Всем семёновцам крышка будет! Пришёл и трактирщик, у которого работал Цыган. Давай, давай полтину - не жалей! Трясогузка отобрал большущую витую свечу. Покупай, пока деньги водятся! Скоро ликвид-нём твоё заведение в пользу народа! А зачем это Нинка вдруг заявилась? Последнее время дочка священника сторонилась Трясогузки. Увидит его - и убежит. А в первые дни отбоя от неё не было: куда Трясогузка, туда и она. Даже церковь подметать помогала. Нина подошла к стойке, за которой хозяйничал Трясогузка, и как-то странно потупилась, замялась. - Батя подослал?
– ехидно прищурился мальчишка.
– Деньги проверяешь? - Дурачок ты!
– робко произнесла девочка, сунула ему какую-то бумажку и убежала. Трясогузка прочитал: "Ты мне очень-очень нравишься! Только никому не говори!" Он сердито засопел, скомкал в кулаке записку, но потом разгладил её, положил во внутренний карман и забыл про свою торговлю. - Заснул?
– спросил у него Лапотник. Он через день заходил в церковь, чтобы узнать, нет ли чего от Платайса. Трясогузка торопливо протянул Лапотнику две свечи. Если бы он дал одну, это означало бы, что никаких поручений пока нет. Свеча потолще была с "начинкой", предназначенной для отправки на партизанский телеграф. Платайс передавал кое-какие новые данные и просил командование фронтом как можно скорее сообщить точное время начала наступления, чтобы приурочить к этому дню захват станции Ага. Толстую свечу Лапотник засунул под зипун, а с тонкой подошёл к иконе, зажёг и вставил в многоместный подсвечник, в котором уже горело штук десять разнокалиберных свечек. В это время сзади громыхнула об пол медная тарелка, в которую Трясогузка клал деньги. Зазвенела покатившаяся во все стороны мелочь. Обернулись молившиеся в церкви люди. Священник замер на секунду с приподнятой рукой, качнул головой, глядя на Трясогузку, собиравшего рассыпавшуюся мелочь. И только Лапотник знал, что тарелка упала не случайно. Он перекрестился несколько раз, подошёл к другой иконе, вынул из-за пазухи толстую свечу, зажёг и поставил перед плоским, бестелесным и холодным ликом святого. Можно было дождаться конца службы, но Лапотник понимал: если за ним пришли, то и они дождутся, не уйдут, не упустят. Он ещё раз перекрестился и, повернувшись к выходу, увидел в дверях офицера и двух солдат. Они, как и все, стояли с благочестивыми лицами, без фуражек. Но по их острым взглядам Лапотник понял, что Трясогузка недаром подал сигнал тревоги. Не взглянув на мальчишку, он пошёл прямо на солдат. Они расступились. - Сам идёшь?
– насмешливо шепнул офицер. - Ноги есть пока, - спокойно ответил Лапотник.
– Иду. Они вчетвером вышли из церкви... - Здравствуй, борода, здравствуй!
– приветливо встретил Лапотника подполковник Свиридов. - Здравствую пока, ваше благородие. - Почему пока?
– возмутился Свиридов.
– Будешь честным - будешь здравствовать и дальше. - Чести сроду не занимал!
– ответил Лапотник. - Вот мы и посмотрим!
– воскликнул подполковник.
– Садись, борода! Лапотник сел в кресло. Подполковник сидел за столом, а адъютант подошёл к Лапотнику, встал над ним и, скрестив на груди руки, спросил: - Помойку у господина Митряева ты выгребал? - Помойки не было, - покачал головой Лапотник и подумал: "Дознались-таки! Откуда?" Но он не разгадал эту загадку. Да и Платайс потом так и не узнал, как свиридовская контрразведка напала на след. - А что было?
– спросил подполковник. - Мусор был: щепа, опилки, сучья... - Кто же тебя позвал? - А ентот... управляющий митряевский. Лапотник не сомневался: живым его отсюда не выпустят, и потому он решил умереть, но с пользой. Решил своими показаниями подтвердить "бегство" управляющего. - Ну, ну, рассказывай!
– поторопил его Свиридов.
– Позвал, значит, и что дальше? - Позвал и - сотенную... Лапотник испуганно умолк - сделал вид, что сболтнул лишнее. - Смелей! Смелей!
– подбадривал его подполковник. - А чего смелей? Позвал и заплатил! - Сотенную? За воз мусора? Оба офицера рассмеялись. - По сто рублей за возик! Ты же миллионер! Зачем в лаптях ходишь? подполковник постучал пальцем по столу.
– Проговорился ты, борода! За что же он тебе сотенную сунул? Лапотник промолчал. Подполковник встал. - Ты припомни! Может быть, не он, а сам господин Митряев отвалил тебе этот кусочек от щедрот своих? - Не-е... Управляющий... - Да за что?
– крикнул адъютант. Лапотник махнул рукой. - Ладно... Скажу... Велел он, как уезжать буду, флигелек во дворе подпалить. - Кто велел? - Да ентот... управляющий. - А где он сам был? - Где ж ему быть-то!.. Убег! Как Митряев ушёл с офицером из дома, так и он - тигаля! - Один? И опять замялся Лапотник. И уже по этому хорошо разыгранному замешательству можно было догадаться, что управляющий убежал не один. - С кем? С кем?
– нетерпеливо спросил подполковник. - С кем ещё?.. Да с ентой - с дочкой митряевской... Руки-ноги повязал, в мешок - и пофитилил! - Куда? - Не знаю. - Не ври, борода! Говори, куда?
– подполковник снова постучал пальцем по столу. - Куда?
– повторил за ним адъютант, вытаскивая из кобуры пистолет. Левой рукой он схватил Лапотника за бороду и заставил встать, а правой ткнул ему в лицо дуло пистолета. - А етто зря, ваше благородие!
– прохрипел Лапотник.
– Не пужливый! Быстро, рывком он заломил руку с пистолетом офицеру за спину и, как железным обручем, сдавил его до хруста в костях, перегнул чуть ли не вдвое, отшвырнул в угол кабинета и молча пошёл на подполковника, большой, взъерошенный, с напружиненными руками и растопыренными пальцами. - Осатанел, борода? Сядь!- довольно спокойно приказал Свиридов и вдруг крикнул: - Не стрелять! Но адъютант не мог остановиться. Лёжа в углу, придерживая ослабевшую правую руку левой, он с перекошенным от боли и ненависти лицом посылал пулю за пулей в широкую, туго обтянутую зипуном спину. Лапотник покачнулся, схватился за подлокотник кресла, хотел повернуться к стрелявшему, но подвели колени. Он устало осел в кресло, будто решил отдохнуть после трудной работы, по-хозяйски выставил ноги в лаптях и больше не пошевельнулся. Со стоном выполз из угла адъютант. Подполковник недовольно посмотрел на него. - Какая нелепость!.. Зачем вы стреляли?.. Такого медведя уложили! Офицер виновато молчал и, приохивая, ощупывал себя. - Земля без мужика - не земля! Пустыня!
– сказал Свиридов.
– А нам пустыня не нужна!.. Хотя...
– Он нахмурился и с усмешкой произнёс: - Нам!.. А где мы будем завтра? На какой земле?..