У него были очень большие руки, узловатые, с посеревшими костяшками и мозолистыми, словно заржавленными ладонями, эта ржа проступала между пальцами и с другой стороны. Этими руками, необычайно сильными и жесткими, он брал большой початок кукурузы и ладонью вылущивал зерна из гнезд единым махом, как машина. "Поработай с мое, - говорил он, - и руки с Господней помощью будут ровно чугун, а чугун нипочем не сломается". Руки его и впрямь были как чугун, старый, поржавевший чугун.

Большой Джебб был старик, чуть ли не восьмидесятилетний, на тридцать или тридцать с лишним лет старше Делли, но сильный, как бык. Он был коренаст, широкоплеч и на редкость длиннорук, говорят, у туземцев на реке Конго такое сложение, оттого что они вечно на веслах. Круглая крепкая голова сидела на мощных плечах, редкие седые волосы торчали, как старый разлохмаченный ватин. У него была очень черная кожа, маленькие глаза, небольшой приплюснутый нос и самое доброе и мудрое на свете лицо - плоское, печальное лицо старого, мудрого животного, терпеливо глядящего на суету людей, которые всего только люди. Он был хороший человек, после отца и матери я любил его больше всех. Устроившись на полу яслей, я наблюдал, как он лущит кукурузу ржаво-чугунными руками, и с плоского лица на меня глядели его маленькие глаза.

– Делли говорит, ей очень плохо, - начал я.

– Ага, - отозвался он.

– А почему ей плохо?

– Бабья хворь, - сказал он.

– Что за бабья хворь?

– Это у них бывает. Так уж у них бывает, когда пора настает.

– Что это такое?

– Перемена. Перемена в жизни.

– Что меняется?

– Тебе рано знать.

– Ну скажи.

– Вырастешь, все узнаешь.

Спрашивать дальше не имело смысла. Когда он так отвечал на мои вопросы, я знал, что от него ничего не добьешься. Я продолжал сидеть и наблюдать за ним. Пока сидел, снова замерз.

– Ты что дрожишь?- спросил он.

– Мне холодно. Мне холодно, потому что теперь ежевичная зима, - сказал я.

– Может, так, а может, и не так.

– Так моя мама сказала.

– Права миз Салли или нет - не скажу. Только где человеку все знать.

– Разве теперь не ежевичная зима?

– Больно поздно для ежевичной зимы. Цветы давно сошли.

– Но она так сказала.

– Ежевичная зима короткая. Приходит и уходит, и враз наступает лето. А теперешний холод когда уйдет, кто знает.

– Но ведь июнь, - сказал я.

– Июнь, - повторил он с презрением.- Да, так говорят. Ну и что июнь? А холод, глядишь, и не уйдет.

– Почему?

– Потому что земля устала. Эта старая земля устала и не хочет родить. Однажды дождь шел сорок дней и сорок ночей по воле Господа, потому что Он устал от грешников. И может быть, наша старая земля сказала Богу: "Господи, я так устала, дай мне отдохнуть, Господи". И Бог сказал ей: "Земля, ты хорошо потрудилась, ты давала им кукурузу, ты давала им картошку, все, что они хотели, ты давала им, и теперь, земля, ты можешь отдохнуть".

– А дальше что?

– Люди все съедят, и земля больше не даст плодов. Люди срубят все деревья и сожгут их, потому что холодно, и земля больше не даст деревьев. Я говорил им. Говорил. Я сказал: "Придет пора, может быть, в нынешнем году". Но они не слушали меня, что земля устала. Может, в нынешнем году они увидят.

– И все умрет?

– Все умрет и все умрут, так и будет.

– В этом году?

– Как знать, все может быть.

– Мама сказала, это ежевичные холода, - сказал я твердо и встал.

– Миз Салли, верно, знает, что говорит, - ответил он.

Я пошел к двери. Я не на шутку замерз. Я вспотел, пока бежал, и теперь острее чувствовал холод.

Я взялся за дверь и оглянулся на Джебба, который снова принялся за кукурузу.

– К нам пришел бродяга, - сказал я. Я почти забыл о нем.

– Ага.

– Он пришел со стороны болота. Что он там делал в грозу?

– Они приходят и уходят, - сказал он.
– Откуда и куда, кто знает.

– У него ножик.

– Хорошие и плохие, они приходят и уходят. В грозу и в солнце, ночью и днем. Они люди, и, как все люди, они приходят и уходят.

Я держался за дверь, дрожа.

С минуту он смотрел на меня, потом сказал:

– Иди домой. А то насмерть простудишься. Что тогда мамка скажет?

Я помедлил.

– Ступай, - сказал он.

Я подошел к заднему двору и увидел отца - он стоял возле задней веранды, и к нему шел бродяга. Я не успел дойти до них, когда они начали говорить, но услышал, как отец сказал: "Сожалею, но работы нет. Сейчас мне больше не нужны работники. Вот начнем молотить, тогда понадобятся".

Незнакомец не отвечал, только смотрел на отца. Отец достал кожаный кошелек и вытащил полдоллара. Протянул их незнакомцу. "Это за полдня", - сказал он.

Незнакомец посмотрел на монету, потом на отца и даже не пошевелился, чтобы взять деньги. Но все было честно. В 1910 году на фермах платили доллар в день. А он и полдня не проработал.

Потом он взял монету. Он опустил ее в правый карман пиджака и сказал, очень медленно и бесстрастно: "Я и не собирался работать на твоей... ферме".

Он произнес слово, за которое меня бы убили на месте.

Я посмотрел на отца, его лицо побледнело под загаром. "Убирайся, - сказал он.
– Убирайся, не вводи в грех".