Да нет, ничего она не скрыла. Говорила ему, но раньше, назад дней несколько, когда подарок купили, а тут и сама забыла, вспомнила, когда стали подарок доставать да открытку сочинять. Она бы и сама не осталась, но - опять же - уборщица. Реагирует болезненно, мол, они считают ниже своего достоинства, а она такой же человек, как и все, ну, и так далее.

А он, муж ее ненаглядный, как раз на планерке в тот день был и домой пришел позже ее. И разговора у них никакого не было о той посиделке, чего она боялась, когда домой бежала. И неделя прошла. А он вдруг возьми вчера и вспомни.

– Да, ты говорила, скоро день рождения у вашей уборщицы. Что же вы ее не поздравили?

– Да поздравили в среду.

– Как?

– Да как всех.

– А-а-а!!!
– и глаза у него вмиг стали тупые и плоские и полезли из орбит.
– Пила! Без мужа!
– А-а-а!!!
– это его "А-а-а" и сейчас перепонки рвет и виски колет.

– Ну!
– Марина Сергеевна плюхнулась на стул и смотрела на Ирину, как на пугало.
– Ну, ты!
– Она передохнула, словно грудь ей свело, как от спирта. И вновь набрала воздух, собираясь что-то сказать, но тут у входной двери позвонили.

Пришла Вера Федоровна.

Когда-то Вера Федоровна была женой большого начальника. Были в районе начальники и покрупнее, но даже первый не имел того, что имел ее муж - первому надо было брать у других, этот брал сам - сколько хотел, чего хотел, он был начальником лесничества, охотником; и пушнина, и ягода, и дичь, и мясо диких животных, и всякие там папоротники, ягоды, грибы, и рыба, и икра - все бочками, коробами, сундуками стояло на его огромном подворье. На их даче, больше похожей на маленькое поместье, еще недавно пиршествовали и свои, и заезжие руководители. Сама Вера Федоровна, вся высохшая, была, конечно, не хозяйкой усадьбы, а рабыней на собственной плантации: и огород был на ней, и теплица, и кухня, и дом свой она скребла и чистила не хуже дворовой девки, и порядок в ее доме был идеальный, ни пылинки, ни соринки, ни одной неубранной вещи - в какое время к ней ни зайди. Да и с гостями за столом она только что считалось, что сидела - все бегала на кухню да в погреб, да в огород. И дети росли барчатами: воды себе сами не нальют. А ведь Вера Федоровна и в лесничестве работала не хуже других. И как только умудрялась она все успевать, невероятно, другая, кажется, давно бы упала замертво, но этой роль хозяйки дома, куда приезжают отдохнуть от трудов праведных и свои, и областные первые лица, и высокие гости из столицы, льстила необычайно, и она считала себя дамой "высшего света", но тут, не так давно, в свете очередного партийного начинания, а именно - борьбы с пьянством и самогоноварением, муж ее засветился на людях в пьяном виде, ну, и чтоб другим неповадно было и Москва чтоб осталась ими довольна, собутыльники с шумом и пафосом его осудили, изгнали из партии, а, соответственно, и с руководящего поста. Теперь муж Веры Федоровны потерянно сидел в небольшой конторке вахтером, а былые друзья ни к ним в гости не ездили, ни к себе не приглашали и вообще как бы были с ними незнакомы, и отторжение от высшего общества Вера Федоровна переживала болезненно. Пожалуй, из былых знакомых одна лишь Марина Сергеевна по-прежнему с ней приятельствовала: ну, во-первых, упавшая с Олимпа и все себя отбившая при падении Вера Федоровна была ей мила необычайно, а во-вторых, муж Веры Федоровны, дородный холеный, так и хочется сказать, русский барин, высокий, осанистый, при былом его величии ему равных в поселке не было, но и теперь он повадками да внешностью уступал одному лишь мужу Ирины, но в отличие от того о жене своей вспоминал лишь, когда нужно было подать-принести, и Марина Сергеевна и прежде была не лишена его внимания, а уж теперь, когда первые дамы не то что области, но и поселка перестали с ним знаться, Марина Сергеевна в его доме чувствовала себя императрицей, заехавшей на щи к Ломоносову.

А угоститься в тот доме было чем - пусть былой власти у хозяина не стало, но былые знакомства среди простого люда остались; и рыбка, и дичь по-прежнему водились в доме. Когда вся область к тебе гостить не ездит - много ли надо той провизии? И подарки Марине Сергеевне на день рождения муж Веры Федоровны дарил дорогие. Барские. Деньги у этой четы водились. Охотой ли промышлял былой барин или другие какие пути знал, но не бедствовал и в сторожах. Бедствовала одна лишь ущемленная гордость.

Дверь кухни была напротив двери в маленькую комнату, где шла примерка, и Ирина видела, как Вера Федоровна разглядывает себя в зеркало, примеряя платье, что сшила ей Марина Сергеевна. Потом сняла платье и все швы просмотрела, все строчки. Потом примерила костюм.

Говор Веры Федоровны едва слышен, но восторженные восклицания Марины Сергеевны слышны отчетливо, и Ирина поняла, что примеркой обе остались довольны: и сидит хорошо, и к лицу хорошо.

Наконец, вышли на кухню. Вера Федоровна взяла со стула свою сумку, достала бутылку коньяку.

Марина Сергеевна разулыбалась:

– Ну, как раз в мой новый бар, - и поплыла было в комнату, но Вера Федоровна ее остановила:

– Ты куда это его потащила? Давай его сюда.

Марина Сергеевна стояла на пороге кухни и даже не пыталась скрыть досаду: ей было жаль вот так сразу поставить коньяк на стол, когда он так хорошо бы смотрелся в баре. Она уже представила, как вечером откроет бар, достанет рюмки и угостит... кого-нибудь.

– Как раз для моего нового бара, - Марина Сергеевна попыталась от дверей объяснить ситуацию.

– Дела нам нет до твоего нового бара, - на правах старой приятельницы заявила Вера Федоровна.
– Давай его сюда.
– Вера Федоровна говорила ровно, монотонно, едва слышно, и легкую улыбку можно было лишь угадать в ее голосе.

А Марина Сергеевна все еще стояла на пороге кухни. Все еще на что-то надеясь... Она гостеприимна, и - выпить по рюмочке - она будет рада, но они ведь сейчас рюмочку за рюмочкой... Вот так, сразу, безо всякого повода, без должного гостя, без интересного знакомства - просто так, за здорово живешь, а у нее пустой бар, и в магазинах водка по талонам, все надо доставать, а тут готовый коньяк. Раньше - кого им удивишь? А теперь, на фоне этого очередного мероприятия, иметь в доме алкоголь стало так престижно...

Нет, не хотелось расставаться Марине Сергеевне с бутылкой коньяку, и она все еще надеялась, что Вера Федоровна войдет в ее положение, но та уже доставала из серванта рюмки.

Марина Сергеевна с сожалением поставила бутылку на стол и сказала Ирине сердито:

– Ну, ты только вздумай сказать своему, что пила у меня коньяк!
– Мало того, что бутылку жалко, так еще и этот придет скандал устроит, что она его непорочную жену портит.
– Нет!
– Марина Сергеевна развернулась к Вере Федоровне, - ну, ты посмотри на нее, - и даже рукой ткнула в сторону Ирины, словно опасалась, что Вера Федоровна найдет кого-то другого на кухне и посмотрит на него.
– Посмотри! Жизнь прожила, а до сих пор не уразумела, что мужу выше подола ничего показывать нельзя. Нашла кому правду говорить! Мужу!

Вера Федоровна тихо улыбнулась, или усмехнулась, и не поймешь, и, ничего не сказав, начала расставлять на столе тарелки. Ирине импонировали и сдержанность, и молчаливость Веры Федоровны, но сама она удержаться не смогла и сказала громко, запальчиво, и в голосе ее звякнули недовыплаканные накануне слезы:

– А почему я должна врать? Я ничего не делаю такого, что нужно было бы скрывать!

Вера Федоровна тихо вздохнула, словно вспомнила что-то грустное, и сказала о своем:

– Раньше он пил с радости да гордости, теперь - от обиды да горя.