Шрифт:
Дядя Федор повис сначала на своей маме, потом на своем папе. И они его все время тискали и вырывали друг у друга. Мне даже жалко его стало.
– Разорвут ребенка, - проворчал и Алешка.
– От радости.
Тут дядя Федор вывернулся из маминых объятий и потащил родителей к нам, знакомиться.
Обе наши женщины прослезились. А мужчины жали друг другу руки и обменивались информацией.
Вещей у Зайцевых почти не было, и мы налегке пошли к машине. Тут нам очень кстати опять подвернулся наш знакомый таксист. Только сейчас он был в форме лейтенанта милиции.
– Сначала - на квартиру, - сказал ему папа вполголоса, - а потом отвезешь Зайцевых в Поречье. Пригляди там за ними. Пенькова-то мы до сих пор не задержали.
– Все путем, товарищ полковник, - ответил "таксист".
– А зачем нам к вам заезжать?
– спросила Зайцева-мама.
– Мы бы поехали прямо домой, по избушке своей соскучились.
– Дяде Федору нужно имущество свое забрать, - пояснила наша мама.
– Он уже имуществом обзавелся?
– засмеялся Зайцев-папа.
– И поправился как!
– Он хорошо кушает, - похвалил дядю Федора Алешка.
– Послушно. Все подряд.
Наконец они уселись в машину, и Зайцева-мама шепнула нашей маме:
– У вас очень миленькая шляпка. Где вы такую достали? Я так от моды отстала за это время. Спасибо вам за все. Ждем вас всех в воскресенье.
Дядя Федор собрался быстро. Уложил в большой пакет все игрушки и замялся только, взглянув на "Симону".
– Забирай, забирай, - сказала мама (наша).
– Будешь родителям про мадам Брошкину играть.
– Ноктюрн для фортепьяно с оркестром, - подсказал Алешка.
Дядя Федор аккуратно уложил «Симону» в шляпу и повесил ее (шляпу) за ленточку на плечо.
Глава XX
День милиции
И наш дом заметно опустел. Исчезла из нашей комнаты раскладушка. Уехали вместе с Федором наши игрушки. И мамина шляпа. И «Симона» с Брошкиной.
Но главное - нам вдруг стало не хватать дяди Федора. Он как-то наполнил нашу жизнь содержанием. Заботой о человеке. Оказывается, это очень нужно для нормальной жизни.
Больше всех грустил Алешка. Он опять стал младшим в семье. И на него снова обрушилась тяжесть внимания, указаний, замечаний от старших.
Но вскоре новые события отвлекли нас от грустных мыслей.
Нагрянул школьный День милиции. Он прошел бесславно для нас с Алешкой.
…Учащиеся собрались в актовом зале. На сцене с нашим директором во главе расселись люди в погонах. Было торжественно и чинно. Сейчас мы поделимся своими успехами, похвалим наших доблестных милиционеров, поблагодарим защитников, несущих бессменную вахту справедливости и закона. А потом защитники расскажут о своих делах, предостерегут нас от правонарушений и подарят поучительный красочный плакат "Улица полна опасностей. Как их избежать".
Наши передовики учебы и дисциплины изготовились начать свою похвальбу и приветственные речи. Они беззвучно шевелили губами, повторяя про себя заученные слова.
Директор встал во весь свой гвардейский рост и взял микрофон. Включил его. Казалось, он сейчас как рявкнет: "Смирно! Равнение на сцену!"
Он и рявкнул…
Микрофон, как живой, вырвался из его руки и брякнулся на пол. Жуткий вой пронесся по залу. Ударился во все стены. Задрожали стекла. Даже лопнула какая-то нервная лампочка.
(Мы забыли исправить микрофон.)
Мне почудилось, что сейчас ворвется в зал громадное светящееся существо и повергнет всех в мистический ужас.
Но этого не произошло. Вообще не произошло ничего особенного. Ну, конечно, уважаемый президиум схватился за уши. А директор - за сердце. Ну первоклашки попадали на пол - от удовольствия. Ну Химчистка немножко в обморок упала. В общем, ничего особенного.
И тем более странно, что наш бравый директор, раздавив каблуком несчастный микрофон, как ядовитого паука, в самом деле рявкнул:
– Оболенские! Оба два! Встать! Марш из зала!
– Мы же не нарочно!
– завопил Алешка.
– Тем более! Кругом!
Почему "тем более"?…
Проболтавшись всю торжественную часть по коридорам, мы еще немного выждали и решили заявиться в учительскую.
– Притворимся, что раскаялись, - рассуждал Алешка, подбадривая меня.
– Что изо всех сил переживаем. Наврем, что больше не будем.
– Не поверят, - вздохнул я.
– Но попробовать можно.
Я вежливо постучал в дверь учительской, и мы робко и виновато вошли в комнату.