— Ну и что? — не понял, к чему вопрос, Томазо.

О Колумбе он знал только одно: неглупый капитан вовремя крестился, а то так и сидел бы в тюрьме.

— Вот здесь… — Гаспар бережно накрыл широкой ладонью тоненькую стопку желтых от времени документов, — все, что мне удалось спасти из бумаг по нашим капитанам-инородцам.

— А где остальное? — изумился Томазо.

— Главный инквизитор велел сжечь. Ох, аукнется нам это!

Если честно, тогда Томазо не вполне осознавал, чем это может аукнуться через несколько лет. А вот голландцы все прекрасно поняли и теперь с бумагами на руках доказывали, что плавали в Парагвай и Бразилию задолго до появления здесь первых португальцев, кастильцев и арагонцев.

— Вот дурак… — вспомнил Томазо скошенное от непреходящей зависти лицо Главного инквизитора. — Всем дуракам — дурак…

Можно было прямо сейчас сфабриковать новые документы — с именами кастильских капитанов и примитивно прорисованной картой побережья. Но это следовало сделать качественно, а приличных специалистов в Парагвае просто не было.

Томазо вдруг вспомнил однокашника с перебитым позвоночником. Тот мог подделать что угодно. Но Луис умер от пролежней, да и было все это далеко отсюда, словно в другой жизни.

И тогда перед глазами возник Бруно.

Томазо давно не испытывал к этому полуграмотному подмастерью никаких чувств — ни ненависти, ни желания поквитаться. Однако то, как лихо он управился с порученной задачей, заставляло с ним считаться.

Томазо почти бегом добрался до комнат, в которых остановился, вывернул на стол все, что дал ему брат Херонимо, и пробежал несколько листов глазами.

— А он парень не промах…

Часовщик действовал так решительно и точно, словно родился в братстве Ордена.

«Может быть, с ним поговорить?»

Какая-то часть души Томазо этому отчаянно сопротивлялось, но здравый смысл твердил, что это может принести далеко не бросовые плоды.

Бруно вывели из камеры поздно вечером, когда никого никуда уже не выводили.

— Держись, брат! — понеслось вслед.

— Бог да пребудет с тобой…

Бруно выпрямил спину и, держа скованные цепью руки перед собой, шагнул за побитую дубовую дверь. И почти сразу увидел Хирона.

«Убьет?»

Главным было не попасть на костер, а Бруно при желании можно было обвинить в чем угодно.

— Здравствуйте, сеньор Томазо. Далеко идем?

— Узнаешь, — деловито кивнул Хирон, дождался, когда конвойные подведут Бруно к нему, и ухватился за цепь.

Словно бычка, он вывел его на улицу, протащил мимо отряда недоумевающих индейцев и завел во двор здания Совета — туда, где и встретил рисующим прутиком в пыли. Посадил на лавку под огромным деревом и сел рядом.

— Если мои шестеренки не выдерживают, а враг претендует на слишком уж многие из моих шестеренок, что с этим делать?

Бруно рассмеялся:

— Не пытайтесь выглядеть механиком, сеньор Томазо. Говорите как есть.

Томазо рассказал все как есть, и Бруно почти равнодушно пожал плечами, поднял так и валяющийся с момента ареста прутик и принялся что-то чертить в пыли.

— Знаете, сеньор Томазо, если я потихоньку переведу стрелки моих курантов назад, то большинство горожан этого даже не заметит.

— И что?

Часовщик улыбнулся:

— Здесь даже не надо быть мастером. Когда я работал в Трибунале, наш нотариус делал это через день.

— Что делал? — уже начал сердиться Томазо.

— Забрасывал купчие на чужие харчевни лет на десять назад. Чтоб никакая ревизия взятки от еретика не заподозрила.

Томазо разъярился.

— Ты думаешь, я об этом не подумал?! Некому здесь качественный подлог изготовить! Некому! Это — Парагвай!

Но Бруно вел себя так, словно не расслышал в его голосе ни малейшей угрозы.

— Какой срок давности по таким делам?

— Девяносто девять лет, — мрачно ответил Томазо. — После этого земля наша.

И тогда часовщик искоса глянул на него и жульнически улыбнулся.

— И что, эти ваши голландцы отличат подпись столетней давности от вчерашней?

Томазо оперся спиной на ствол огромного дерева. Он видел кое-какие бумаги из местных архивов — единственное, чем помечали их здешние писари, это день месяца и название поселка, которого касался губернаторский указ.

— Сдвиньте назад весь архив целиком, и никто ничего не докажет, — проронил Бруно, — бумаги-то все до единой будут подлинные… и связи между ними сохранятся…